Bondage.

      Юнги всегда отчётливо видел себя в роли дома. В меру жестокого и в меру ласкового. Он легко мог себе представить своего будущего саба, чьё имя сладким шоколадным отпечатком было бы запечатлено на его запястье. Это могла быть миловидная девушка с большими глазами и непременно сладкими губами, или же им мог стать хрупкий парень со светлыми слегка вьющимися волосами, добровольно лезущий в ошейник и гортанно стонущий под умелыми пальцами Юна. Только одного не мог представить себе Мин Юнги, что этим хрупким парнем с именем на ключицах и натирающим грубоватым ошейником с гербом королевской династии окажется он сам.       После того, как захватчик страны отдал приказ собрать всех сабов королевства на первом этаже поместья семьи Мин, для бывшего наследника началось хождение по мукам. Его то пихали, то толкали, то осыпали ударами и таскали за волосы просто за то, что на ключицах теперь чёрным пожаром горела метка с именем их правителя. Что, в принципе, не дало ему каких бы там ни было привилегий: его били наравне, а быть может даже и чаще, чем остальных, он то и дело ловил на себе колючие взгляды, впивающиеся то в бледную спину, где-то меж острых лопаток, то в разодранные колени и испачканные в саже лодыжки. Иногда на него смотрели с долей презрения, иногда с почти безнадёжной грустью; порой его ещё окидывали сочувственными взглядами. Одной из таких людей была Миранда — хрупкая и изящная девушка с длинными, убранными в толстые косы, доходившими до поясницы каштановыми волосами. Он помнит, как приятно и звонко она стонала под ним и как нежно обнимала позже, уставшая после изнурительной сессии. Он помнит и другого, глядящего теперь на него волком парня. Он беспрекословно выполнял все требования, и, если нарушал, то специально, чтобы ощутить на себе всю мощь королевской власти. Юнги снедала одна только мысль о том, что теперь он не только обрёк их на повиновение новому, в этот раз действительно жестокому доминанту, которому было, в принципе, наплевать на все твои страдания, но так же стал частью этой массы людей.       Их всех поставили в несколько длинных рядов. То тут, то там дрожали от страха молодые сабы, не привыкшие к полному отсутствию каких бы то ни было прав. Одни держались за подолы своих одежд, другие кому-то молились, кто-то рыдал, оторванный от своего истинного или даже целой семьи, кто-то сломлено падал, не в силах найти сил в обезвоженном после наглого использования теле. По рядам прошелся шепоток. В помещение зашла смуглая, полноватая женщина с грубыми чертами лица и не менее грубым характером. Она ходила от одного саба к другому, ворочая их лица и тела на свой манер, то сплёвывая им под ноги, то крепко матерясь. Она отсеивала молодых парней и девушек одного за другой, шла дальше, снова щупала, оглядывала, осматривала и снова отсеивала или же указывала толстыми короткими, увешанными дешевыми перстнями пальцами на кого-то из подданных. Таких сразу же выводили из строя, толкая в спину, и собирали в две отдельные группы. Юн стоял в самом конце, поправляя и пытаясь снять с себя позорный ошейник с гербом чужого королевства, когда ему отвесили звонкую оплеуху, рассекая некачественным металлом колец щеку в нескольких местах. Неглубокие царапины тут же засаднили, а щека неприятно пульсировала от удара.       Когда женщина потянулась своими грязными руками к лицу Юна, тот отпрянул в сторону, скривившись отвращенно, рукой своей в тяжелых кандалах чужую на полпути останавливая. Всё в нём бурлило злостью и недовольством. Мужланка с силой махнула рукой, и вот уже через несколько секунд бывшего принца унизительно скрутили, поднимая голову за волосы. Невозможность вырваться из захвата сразу двух непомерно высоких и сильных мужчин, Юнги оставалось лишь кривиться от неприятно тянущей боли в затылке и жжения в растёртых кандалами руках. Она обхватила его лицо своими мозолистыми пальцами, грубо проводя ими по гладкой бархатной коже, надавливая ногтями на свежие царапины покрасневшей и вспухшей от удара щеки, оценивающе оглядывала и недовольно цыкала, приподнимая лицо за подбородок и высматривая изъяны в идеальном молодом лице. После её взгляд опустился на белую натянутую шею с толстым ошейником и острые содранные ключицы с совсем ещё свежей, краснеющей по кромке вязью имени. Рукой грязной провела, усмехаясь грубо и тело пачкая жирными пыльными следами своих мясистых неаккуратных рук, выбивая из Мина странную дрожь и сдавленный стон. Довольно растянув свои нелепо большие губы, она схватилась за черную кожу ошейника и больно потянула на себя, самолично выводя его из ряда испуганных сабов. — Это отродье тоже возьмите. Мороки с этой дрянью нам будет, конечно, но раз уж он истинный нашего господина, ничего не поделать. Всё. А этих, — женщина ткнула в сторону второй группы, — можете готовить на продажу. Остальных распустите, сил моих нет смотреть на этих грязных тварей.       Молодой принц не понимал, от чего злится больше. От того, что он был рождён, чтобы прислуживать тираничному Ким Тэхёну, о котором злой молвы ходило едва не больше, чем о самом Дьяволе, или то, что этот самый Ким Тэхён так безразлично с ним обошелся, засунув в одну повозку с остальными сабами. Всех, кого отобрали, сковали по рукам и ногам, запихали в несколько повозок и отправили в путь. Мину было неуютно и страшно, так же, как и всем присутствующим здесь. Их везли, как мешки с провизией, круто уходя в повороты и сильно подскакивая на ухабах с кочками. Нет, овощи с фруктами возят намного аккуратней.       Признаться, Юнги попал в Южное поместье Кимов не в лучшем виде. На скуле распухли всё ещё жгучие ссадины от колец, губы пекло и щипало, бровь рассечена, на ней корка образовалась, по лицу разводы кровавые. Костяшки сбиты, по телу россыпь гематом, кровоподтёков и царапин. Всё это болело, нарывало и неприятно пекло. Они подрались по дороге. Кто-то вдруг решил восстановить справедливость. Набросился на неожидавшего это Мина и душить начал, осыпая проклятиями. Юнги отбиться пытался и попал не в того, так и завязалась возня с избиением.       Саб к шее прикасается и шипит. Там теперь совершенно точно всё напоминает один большой синяк. Его волочат, так же как и остальных избитых и грязных пленных, неизвестно куда и силой. Юн несколько раз безрезультатно порывается сбежать, но он теперь связан с остальными, и неудобно даже переставлять ноги. Приходится идти в ногу с предыдущим, иначе дёргает, и упасть не составляет труда. Что и делает один из впереди идущих. Дальше всё следует принципу домино и валятся люди как впереди, так и сзади него. Юнги исключением не стал.       В и без того содранные до крови колени врезается грязный металл цепей от колодок, а спину огревают несколько ударов к ряду. Надзиратели громко матерятся и осыпают новоприбывших сабов ударами, кому куда не повезёт. Он чувствует, как земля втирается куда-то в содранные ладони, и как неприятно липнет грязная рубаха к не менее грязной оцарапанной спине. Он поднимается со скрежетом зубов, получая ещё несколько ударов по лицу. Здесь не любят, когда выделяется кто-то, а он первым встал, когда остальные в месиве грязевом барахтаются, сминая ногами и руками рыхлую и мокрую земляную кашу. Кто-то плачет от боли, а кого-то почти всё устраивает, но просто не может подняться. Их заводят в деревянный длинный амбар и в стойла с присыпанной сеном холодной утоптанной землёй загоняют. Что ж, к сабам здесь относятся как к скоту, в самом что ни на есть прямом смысле слова. Они здесь новенькие, но за другими ограждениями сидят парни и девушки в одинаковых льняных рубахах. Кто-то прикован, а кому-то даже дозволено выходить за пределы своего места обитания. Все, как один, жадно на Юнги смотрят, проделывая дыры своим изучающим взглядом. Принцу кажется, что он попал в цирк уродов, где он — гвоздь программы. Вокруг творится суматоха и неразбериха, туда-обратно носятся служанки и надзиратели, со всех сторон разносится гул, шум и гам. Слёзы, чьи-то разговоры, маты, чей-то некрасивый, но заразительный смех.       К Юну вдруг один из здешних сабов подходит и внимательно разглядывает так, что принц не сдерживается и метку на ключицах одеждой прикрыть нелепо пытается. — Тебя что, уже прижгли? — смотрит удивлённо, прикасаясь аккуратными, но порезанными пальцами, проводя по имени и продолжает, как ни в чём не бывало. — Я и не знал, что клеймо может так аккуратно получиться. У меня вот некрасиво.       Отстраняется и отодвигает одежды, обнажая ключицы. Там страшное обожженное «Ким Тэхён» поверх настоящего имени, что из-под расплавленной кожи виднеется, повергая парня в ужас. Незнакомец хмурится, пытаясь понять, что не так, а потом смотрит шокировано: — Так ты что, истинный его величества? — голос громкий, и если раньше на Юна смотрела только часть людей, то сейчас на него все взгляды обращены, что пугает вообще-то. У него желудок сводит и неясно: от непривычного чувства голода или волнения, замешанного на растерянности. На грязные волосы опускается рука парнишки и ведёт аккуратно, волосы вороша. Смотрит сожалеюще, даже, скорее, сочувствующе и советует, — просто сдайся ему. Ты красивый очень, наверняка, придёшься по вкусу нашему господину. — Наклоняется ближе и в самое ухо шепчет, голосом едва дрожащим. — Его величество — страшный человек, поэтому слушайся. Он не любит строптивых, ему нравятся красивые и покорные. Ну, удачи.       А потом, как ни в чём не бывало, убегает, когда всё та же противная и мерзкая женщина входит, с затруднением перебирая короткими плотными ногами, осматривая маслянистым взглядом всё помещение. Её голос скрипуч и так же неприятен, как внешность. Кажется, сама её гнилая душа лезет наружу через уродливую бородавку на четвёртом подбородке, не менее гнилые зубы и смрад рта. В амбаре пахнет немытыми телами, что идеально вписывается в образ этой ужасной женщины. Она снова презрительно тычет пальцем в парней и девушек, выборочно приказывая отмыть их и нарядить в «форму». Мытьём здесь называли выплеснутый на тело сначала таз едва тёплой пенной воды, завершаемое тазом чистой ледяной воды из колодца, а «формой» оказывается холщовая бесформенная рубаха немногим выше колен, обвязанная хитросплетением тонких кожаных ремешков, на голое тело.       Юнги кривится сначала от того, что щиплет, а потом из-за того, что холодно, но в целом, чище он не стал. С волос его капает вода, расходясь ручейками по всё ещё грязному телу, добавляя ощущение собственной загаженности, всего его пробивает крупная от холода дрожь, а потом его снова куда-то ведут, как и ещё нескольких других сабов. Это место кажется даже ещё ужасней. Подвальные пыточные камеры пахнут сыростью, гнилью и литрами пролитой здесь крови. От запаха мочи режет нос, а сухая, накиданная как придётся трава неприятно колет ноги. Его приковывают к прибитым к каменной кладке окровавленным кем-то другим кандалам, холодя кожу металлом. Охранники спорят между собой, что с ним делать, а Мин лишь думает, что хуже уже быть не может. Ещё две недели назад он был наследным принцем своего королевства, а всего сутки назад у него забрали всё. Родителей, престол, народ. Свободу. На него ошейник показательно нацепили, говоря, что прав он более не имеет. Сломленный и униженный. Всё хорошее выкорчевали и линией войны резко разделилась жизнь на «до» и «теперь».       Из мыслей его выводит один из надзирателей, тычущий тугой плетеной рукоятью хлыста в щеку и продолжающий рассуждать: — И что нам делать с ним? Этих ведь нам сразу оклеймить приказали, а он? И так ведь меченый. Господин говорил что-нибудь? — Нам нужно его подготовить. Он — принц королевства Мин. — Может развлечёмся? Смотри, какой хорошенький. Ты вот порол когда-нибудь особу королевских кровей?       Юнги настораживается весь и напрягается. — Но Господин приказал подготовить ему покои, отвести туда и ничего не делать.       Юн выдыхает облегчённо, через долю секунды сжимаясь всем телом. Тело пронизывает резкая боль, а рубаху на плече пропитывает проступающая кровь. По всему подвальному помещению разносится несдержанный крик, на глаза выступают невольные слёзы. Он сжимает зубы до скрежета и кулаки до скрипа кожи, буравит мужчину злобным взглядом, но снова крика боли сдержать не может, когда плеть, со свистом рассекая воздух, раз за разом ложится на нежную кожу, распарывая её за один удар. Уже через минуту рубаха сменяет свой цвет с серого на грязно-красный и сползает с плеч до груди лоскутами тонкими. В оглушающей тишине слышны только стоны боли и свист плети. Больше в камерах не пытают никого. Юнги брыкается и вьётся ужом, пытаясь избежать удара, что и злит, и веселит двух доминантов одновременно. Парню кажется, что это длится вот уже как вечность, а на его теле нет и клочка уцелевшей кожи. Когда охраннику надоедает, он плеть отдаёт второму и смотрит на него вопросительно, больно хватая рукой за горло. — Может устроим ему… Боевое крещение. Всегда было интересно, каковы королевские сабы в постели. Господин даже не узнает.       И не дожидаясь ответа по ногам изрезанным вверх ведёт, кровь размазывая по вспоротой коже. Юн отпихивается, что сил есть в ослабленном теле, его паника накрывает, и слёзы в глазах всё ещё стоят, так и не находя выхода. Ругается громко и хрипло, но у него весь воздух вышибает, разнося слабый стон, когда одна рука на горло давит, а вторая на член ложится, сжимая. У него тело бьёт судорогой предательской, приводящей хозяина в ужас, ненависть вулканом бурлит и непонятно, на кого больше обращена. Мужчина грубо рукой по стволу ведёт, смотря на измученного саба, и с горла руку на метку перемещает, вдавливая пальцы в угольные буквы, от чего Мина невольно ещё больше кроет, дыхание сбивая до рваных, пусть и тихих, стонов. В камеру входит всё та же женщина, насмешливо за картиной этой наблюдая, и после нескольких минут всё же приказывает заканчивать. Говорит, чтобы теперь тихо отнесли его в купальню и передали в руки служанок. Его, хах, якобы не в ту группу определили случайно, нужно отмыть нормально, да нарядить так, чтобы подозрений никаких. И в покои отвести.       Мужчина цокает недовольно, но руку с полувставшего члена всё же убирает, усмехаясь и смазку выступившую по щекам и губам Юновым размазывая. В купальни, как приказано, отводят, по дороге делясь сожалениями о том, что до самого интересного дойти не успели, и с восторгом тоже, что всё равно понравилось. Его в этот раз отмывают сразу трое, намазывая душистыми маслами и протирая тщательно каждый участок кожи, после чего рубаху чистую, уже хлопковую, натягивают и в комнату отводят. Там кровать большая с кучей выделанных шкур зверей и подушек перьевых, а ещё тоже цепи, но в этот раз его лишь на кровать укладывают, по уходу дверь на ключ закрывая. Мин в сон долгожданный тот час проваливается, где войны не было, и мать с отцом живы, где на ключицах нет ненавистного имени. Но и это долго не длится, из сна его вырывают служанки и женщина старая, в комнату входящая. Юна стягивает режущей болью от каждого мелкого движения, но на это всем плевать. Служанки снимают мерки, а после оставляют принца один на один со старой крючковатой женщиной, одетой во всё чёрное. Та поправляет узловатыми тощими пальцами платок на голове, забирая вылезшие из-под него седые волосы назад и ставит рядом корзину с разными травами. Юнги в них слабо разбирается, но отчётливо чувствует запах шалфея и иван-чая. Женщина ничего не говорит, лишь смешивая что-то да перемалывая, после чего всё так же безмолвно порезы смазывает и уходит, собирая всё. Дверь, естественно, за ней с той стороны кто-то запирает. Он чувствует себя оскорблённым и униженным, в темноте комнаты набирает мощность тишина, разрываемая раз за разом тяжелым дыханием Юна. Ему стыдно и страшно, метка жжется, пульсирует. Сердце медленно восстанавливает ритм, успокаиваясь, но в мыслях его всё кувырком, мир переворачивается вверх дном и умереть хочется намного больше, чем находиться здесь живым. Он вспоминает пугающие его чувства наслаждения и удовольствия, которые доставляли боль от порезов, слабый доступ к кислороду и чужая мозолистая рука на члене. От этого стыдно и хочется убиться о стену. Лучше бы его прикончили. Боже. Лучше бы убили. Тираду самоедства вновь прерывают, молодой паренёк: тот самый, что до этого с ним говорил, заносит поднос с кружкой воды, похлёбкой и ржаной лепёшкой. — На, поешь. Мне сказали, тебя готовят к встрече с господином Ким Тэхёном. Поверь, тебе нужно поесть. И лучше молчи, опустив глаза в пол. Это совет. Тебе и так уже…       Да так и выходит спешно, стараясь не смотреть на красные вспухшие полосы, что покрывают всё тело и видны даже сквозь рубаху. Его так держат ещё около недели, выводя лишь в купальню и уборную. После приходит знахарка, обрабатывая раны, а потом снова заходит Рен, занося еду. Он по секрету говорит, что вообще его зовут Минки, но Господин решил, что он будет Реном, а с правителями спорить не положено как-то. В первые два дня Юнги стойчески игнорирует и саба, и еду, что ему преподносят, но потом всё же съедает всё, что ему предлагают. Желудок отзывается восторгом даже на совершенно безвкусную кашу и пресную лепёшку, что немного стыдно, вообще-то, но плевать. К концу недели в комнату заглядывают сразу три воодушевлённые служанки, занося с собой целые чемоданы с не пойми чем. «Не пойми что» оказывается кучей одежды, что заполняет деревянный шкаф едва не доверху. Ведут его в ванную комнату, усаживая на перевернутый деревянный таз, и снова долго вмазывают в кожу пахучие масла, выводя из кожи ароматы лечебных трав. Не отстают от его волос, длительно мучая их, и Юн не знает, что они творят, но ему жжется и не хочется. Они после долго переглядываются, смотря то на Мина, то на гардероб, а после всё же, видимо, приходят к общему решению и приступают к своей работе, выряжая его в белоснежную атласную рубашку с нежными оборками на рукавах и воротнике, сшитые специально на него чёрные узкие штаны из выделанной дорогущей кожи, натягивают высокие сапоги и снимают ошейник, заменяя держащей белые воротники рубашки чёрной шелковой лентой. Ему крахмалят лицо, отмечая, что ему этого почти не требуется, укладывают волосы и подводят глаза сурьмой. Губы смачивают, румянят. Юн решает не сопротивляться и никуда не вырывается, когда его ведут по длинным коридорам поместья, однако натыкается на своё отражение и смотрит долго полным шока взглядом. Волосы, что прежде смоль чистая, сейчас выжжено белые и похожи на что-то между сеном и молочной пенкой в кофе. Спокойствие как рукой снимает, заменяя жгучей злобой и обидой. Он волосами своими гордился, чёрные и густые волосы, переливающиеся чёрным золотом на солнце, славились на весь континент и были отличительной чертой королевской семьи Мин. Но Ким Тэхён решил отнять даже это, заменив на тусклый и безжизненный цвет сушеного пшена. Его дёргают за плечо и снова ведут против воли куда-то, заводя парой минут позже в одну из комнат. Там шторы тяжелые цвета бордо, обшиты золотыми нитями, кровать огромная, стол дубовый с кучей бумаг. А за ним кресло резное и стеллажи с книгами. И всё бы ничего, если бы не специально привинченные к полу, так любимые Ким Тэхёном кандалы, что тут же тяжелым грузом опускаются на узкие запястья Юнги, не давая поднять руки или отодвинуться. Мин почти успокаивается, но стоит ему услышать стук каблуков о паркет, как сердце тут же заходится в бешеном ритме, а внутри всё снова предательски трепещет от ядерной смеси животного страха и невообразимого желания пасть ниц. В комнату заходит как всегда безупречный Тэхён, Его величество принц. Имя на языке скапливается вязкой слюной, заполняя собой весь рот и заставляя проглотить образовавшийся в горле комок, что не остаётся незамеченным. Юнги ненависть изнутри испепеляет, перед глазами всё ещё стоят отрубленные головы родителей и замызганная их кровью площадка эшафота. Ким подбирается опасно медленно, завораживая каждым своим движением, и руку тянет к лицу Мина. Тот хочет отвернуться и пытается вывернуться из плена длинных пальцев, но не может заставить себя хотя бы оторвать взгляд от невозможно пленяющих глаз. Он подчиняет, ломает и заставляет трещать по швам всё Юново самообладание. Пальцами свежевыжженные прядки волос перебирает и пальцем большим по ссадине мажет, опускаясь к покрытой россыпью синяков шее. Тянет за одну из сторон ленточки шелковой, зрительного контакта не прерывая. Желание против ненависти. Оба жгутся, кусаются и возрастают с каждой секундой всё больше. Концентрация в двести десять процентов, и Юнги может поклясться, что слышит, как развязывается шелковый узел ленты, рассыпая атласный ворот по бархату плеч. Невероятный контраст текстур сводит с ума, дом ведёт, едва касаясь, пальцем вниз по ключицам и руку отстраняет тут же, стоит лишь слегка задеть метку. Юна прошибает разрядом тока по телу, что волнами расходится и стоном неосознанным с губ срывается. — Ну что за прелестный саб… Чистый сахар…       Мин себя едва в руках держит, некстати в сознании всплывают воспоминания об ощущениях от ритмичной дрочки и удушье. Они кажутся столь вялыми и безжизненными рядом с лёгким мазком пальца по гравировке букв, что бороться с собой всё сложнее, но там внутри всё ещё микс отвращения, проигрыша и гордость доминанта, что в нём всю жизнь взращивали. Он шипит змеёй на своего дома и палец ему до крови прокусывает, за что тут же коленом в живот получает, на пол оседая. Да, на колени. — Ах, а характер вот вовсе не сахар, да? — за волосы хватает больно, заставляя шипеть и злиться ещё больше. — Запомни. Это твоя правильная поза. Забудь уже о своей свободе. И ты, и она мне принадлежат.       Ткань нежную обрывает, плечи обнажая и замирает, забыв о том, что сделать хотел. Там роспись плети по телу алыми узорами цветёт. Глаза кровью наливаются, а в голосе сталь такая, что пробирает даже Юнги, хоть он и не при делах: — Кто трогал моё?