Bondage.

      Тэхёна разрывает от ненависти. Он чувствует её каждой клеточкой кожи и даже глубже — души. Усмехается и думает, что многие очень сомневаются в её наличии. Но она есть, одна на двоих с человеком, что сейчас в его ногах корчится от боли и задыхается от переизбытка ощущений. У Кима всё трепещет внутри чужими чувствами. Клокочет и взрывается лавовыми пузырями. На лице его саба невообразимая смесь эмоций. Спектр такой яркий и широкий, что впору удавиться, но Тэхёну нравится. Нравится яркое чувство несломимой, кажется, ненависти вкупе с непокорностью. Он велит увести его прочь с глаз, такого переполненного несвойственной сабмиссивам гордыни и неспособности переступить через себя.       В Ким Тэхёне кипит и собственная злость. Но она иная, не такая острая. Она направлена на весь мир сразу и ни на что вместе с тем. Он не любит, когда кто-то пользуется тем, что принадлежит ему. А Мин Юнги, несомненно и совершенно точно, полностью принадлежит Ким Тэхёну. Так решила природа, и как бы то ни хотел принимать бывший принц, иного ему не дано. И теперь Юнги больше ничей, кроме Тэхёна. Ему принадлежат переполненные злобой угольные глаза и рассечённые чем-то губы, ему принадлежат острые ключицы и содранные скулы. Мин Юнги полностью его — вплоть до кончиков теперь уже выжженных волос. Он знал, что это разозлит его горделивого саба. И оттого желание сделать так, как хочется самому, прожигало молодого принца изнутри.

Юнги хотелось ломать.

      До треска костей и несдержанных криков боли, до зубовного скрежета, до вытекающей изо рта смеси крови и слюны. Хотелось сломать в нём всё. Вытрясти ненужную гордость, выдрать с корнем непокорность и искрошить в ничто характер. Сдавливать чужую бледную шею до синяков по коже и красных пятен перед глазами, выворачивать руки и… Владеть. Владеть чужим миром, чужим сердцем, чужим телом. Доказать и показать, что он, Ким Тэхён, теперь точка отсчёта вселенной, он единственная вера и единственная правда для Мин Юнги. Тэхёна пожирало чувство власти над собственным сабом и чужие метания. Кипящая ненависть и неспособность сопротивляться. Доминанту. И, что самое страшное, своему собственному желанию подчиниться. Пасть ниц на колени или полностью зависеть всем своим естеством от одного единственного человека, чьё имя, словно страшный пожар, разрослось по ключицам витиеватой надписью. Он и этому сопротивляется. Тэхён не уверен, из-за чьей именно злобы внутри он решительно направился в подвалы замка.       Ему хотелось рвать и метать, уничтожать всё на своём пути и заставить любого, кто прикасался к его вещи, поплатиться за это. В этом месте всегда пахло сыростью, гнилью и мочой, заставляя всякий раз парня хмуриться и кривить нос, в надежде, что запах, если не уйдёт совсем, то хоть немного перестанет забивать нос. Найти виновных не составило труда. Во-первых, покрывать кого-либо среди слуг Ким Тэхёна было не в чести, а во-вторых жестоко каралось. Он зашел вовремя. В дверях одной из камер стояла грузная и мерзкая даже по меркам Тэхёна женщина, опершаяся широкой спиной в сальных одеждах о стену. Её звали Маргарет и единственное, что в ней было хорошего, — она всегда выбирала лучших сабов, прекрасно ориентируясь во вкусах принца. Сейчас же она наблюдала, как саба, которого вот уже этим вечером велят подать Киму, жадно насилуют двое охранников. Они затыкают рот и выкручивают руки, но саб и не особо сопротивляется, лишь стонет от боли под двумя тяжелыми телами. Такого наследный принц королевства никогда не прощал. И не простил в этот раз.       Когда он громко похлопал в ладоши, он может поклясться, застыла даже пыль в воздухе. Маргарет тут же испуганно вскочила и начала поправлять подолы своего грязного платья, то и дело взволнованно глядя на своего Господина. Двое охранников же шокировано оглядывались, бешено вращая глазами в стороны, словно бы надеясь, что это поможет избежать неминуемого наказания. — И давно ты, Маргарет, потеряла страх и посмела думать, что смеешь трогать моё? — Я, Господин… — вся её грубость тут же превратилась в робость, и вот уже она не знала, куда деть руки, что говорить и как выкручиваться, — Ваше Высочество, я… — Мне плевать на эту шавку в ваших ногах, но я не помню, чтобы просил или разрешал причинять вред моему сабу.       Принц говорил спокойно и вкрадчиво, могло даже показаться, что он равнодушен и просто напоминает о том, что делать так нельзя. Однако стоило Маргарет поднять глаза на парня, как она тут же поняла, что он действительно напоминает: «Так делать нельзя». Всем своим подданным. Через десять минут в кузнечной все слышали дикие, мало чем напоминающие человеческие, крики. Слуги пугливо закрывали своим детям глаза руками и прятали за подолами юбок, из всех углов помещения разносились сдавленные ахи и охи. Девушки жмурились и прикрывали ладошками рот, парни неприятно кривились. Кто-то поспешил наружу, выворачивая на всеобщее обозрение содержимое своего желудка, а кто-то пораженно оставался смотреть на то, как их наследный принц прожигает насквозь раскалённым железным прутом сложенные друг на друга ладони охранников и Маргарет. Он делал это не особо умело, но с лихвой окупал мастерство энтузиазмом. Они молили о пощаде и орали от боли, измазывая лицо в слезах, соплях и слюнях. Это было крайне неприятное зрелище. Кровь шипела и пузырилась на красном жгучем металле, вокруг пахло жженым мясом и страхом. Кто-то из охранников обмочился, но никто не посчитал это постыдным. Даже, пожалуй, он сам. Они дрожали не в силах терпеть резкую, постоянно нарастающую боль и всё кричали. Прут неохотно проходил сквозь слои плоти, но Тэхён старался, и это давало свои плоды, — с хрустом и стонами железяка всё же прошила их руки насквозь, достигая стальной сердцевины наковальни. Выдирать обратно оказалось сложнее и больнее, что, впрочем, устраивало принца. — И так будет с каждым, кто посмеет коснуться моего саба! — голос был властным и громким, он разносился ужасом по телу каждого присутствующего в помещении человека. Он скинул окровавленный прут в сторону и обратился к прижимающим к себе дырявые ладони трём подчинённым. — Думаю, этого достаточно для первого раза. Бегите. Бегите так далеко, как только сможете убежать. Я больше не желаю видеть вас в своём замке! Вы хотели пощады, так держите её, — я даю вам шанс убежать!       Они не ждали и секунды, срываясь на бег в тот же миг, как наследный принц окончил свою речь. Они стонали и роняли свою кровь, оставляя за собой испачканный грязный след, и наверняка не могли нарадоваться тому, что всё же живы. Ким выждал несколько минут, разглядывая своих напуганных слуг, и полным жестокого холода голосом огласил: — Спустить собак.       И после лишь ушел, веля подать ужин и озаряя всех подчинённых оскалом своей улыбки. У него было ещё слишком много дел, и он решил, что поинтересуется позже о том, как отреагировал на его ухаживания Юнги, которого он велел спустить в одно из подвальных, но в этот раз чистых, помещений.       Это пробуждение было не из лучших в жизни Юнги, потому что сегодня он вдруг проснулся не от того, что кто-то слабо толкал его в плечо, а от резкого холода, пронизывающего каждую клеточку его тела. Всё вокруг было мокрым, и капли одна за одной скатывались с его всё ещё непривычно белых волос. Он шокировано распахнул глаза и загнанно дышал, не в силах успокоить заходящееся сердце. Одежда неприятно липла к коже и пузырилась на теле воздухом, а кожу стягивало от заживающих борозд, оставленных плетью. У него болело всё, но теперь ко всему прочему его ещё и пробивало дрожью холода. Служанка жалостливо посмотрела, но всё же ушла, ничего не сказав и уволакивая деревянный таз за собой. Он не знал, что делать, и потому лишь разглядывал лоскуты ткани, коими ему обмотали запястья, чтобы оковы не так натирали. Они были пыльными и местами испачканными, а теперь ещё и серо-намокшими, напоминая собой те обветшалые лохмотья, коими в его замке слуги мыли подвалы.       В некоторых местах по мокрой ткани начали расползаться бледно-розовые пятна, и Юнги, немного покривившись, начал аккуратно, насколько это было возможно будучи закованным, стягивать их с себя, шипя от неприятного саднящего ощущения. Запястья его были растёрты в кровь и доставляли боль даже от едва уловимого движения. На коленях образовались кровавые корки, размокающие сейчас под стекающей по ногам водой. Мин морщился от любого движения и всё пытался найти более-менее комфортное положение, но у него никак не получалось, ибо всё его тело было покрыто синяками и алыми полосами плети. Он сидел и разглядывал через маленькое зарешеченное окошко, как по небу плывут белые облака. Утро едва разгорелось голубым огнём небес и теперь беззаботно жило своей жизнью. Юн завидовал сейчас и небу, и облакам, ведь те были вольны, от них пахло свободой, и они никому не принадлежали. На них не были высечены острые имена, и это лишь распаляло пассивную ненависть принца к небу, ведь оно было столь безмятежно в своём существовании, что заставляло безвольно опасть парня к земле.       Он проклинал себя за свою беспомощность и за то, что ничего не смог противопоставить этому зарвавшемуся Тэхёну. Он ненавидел его всем своим нутром, всей своей плотью и кровью. Всё в нём бурлило и шипело, как раскалённое масло, стоило ему вспомнить непроницаемо чёрные безжалостные глаза своей судьбы. Он ненавидел себя за то, что его пергаментные ключицы разрезал уголь ненавистного имени. Оно, казалось, болело больше всего. Ломало и крутило изнутри. Давило на сознание и кричало где-то на самой кромке о том, что ему — Юнги — сопротивляться бесполезно. Мин старался не вспоминать, какую бурю эмоций приносили ему прикосновения длинных пальцев к письменам на ключице. Потому что стоило хоть на секунду представить в голове образ тираничного доминанта, как внутри всё вспыхивало красным и развязывалось пьяным. Ненависть начинала мешаться с желанием, разрастаясь по телу отравой. Юнги подавлял себя и старательно переводил взгляд на серые стыки и трещины в камнях его заточения. Вспоминал свой народ и свою семью, время от времени вздрагивая от облизывающего его раны слабого ветерка, пробивающегося сквозь решетки. Представлял, как всё могло быть иначе, как он мог принести своему дому славу и счастье победы. Вспоминал, как принес хаос и разруху, как подарил горечь поражения и смерть правящей семьи. Перед его глазами всё ещё текла родительская кровь, скапливаясь прям у босых ног. От созерцания каменной кладки его отвлекает клацанье чьих-то когтей по припорошенному сеном каменному полу, а уже через пару секунд Юнги выворачивает желчью и желудочным соком, — он видит огромную лохматую псину, больше похожую на страшного монстра, с оторванной человеческой рукой в клыкастой пасти.       Собака не обращает никакого внимания на узника и лишь усаживается совсем недалеко от Мина, начиная увлечённо обдирать сырое кровавое мясо с кости. Шерсть её вся замызгана кровью, как и морда, а в глазах лишь что-то одичало-голодное. Она вгрызается в руку, и Юна лишь воротит раз за разом от этой картины. Он видел эту руку лишь раз, но ему не забыть грубость этой кожи и увешанные дешевыми драгоценностями сосисочные пальцы, истекшие маслом и чем-то ещё неприятно-мускусным. Ладонь оторванной руки зияет дырой, и принц вовсе не хочет знать, как она там появилась. Он в принципе не хочет знать ничего ни в целом, ни в частности. Его просто дрожь берёт от одного зрелища пропадающего в пасти собаки человеческого мяса. Юн не считал, сколько времени прошло с того момента, как липкий запах крови и рвоты заполнил всё помещение. Всё это время он старался не двигаться, чтобы, не дай Бог, не привлечь к себе внимание жуткой твари, грызущей плоть руки. Но стоило собаке дожевать, как все попытки пошли прахом. Она подняла свою морду, оглядываясь и принюхиваясь, а после всё же заметила прикованного к полу парня. Она двигалась медленно, всё нюхая воздух и приближалась, заставляя тем самым напрячься всё тело бывшего наследника. Каково же было страшное открытие для Юна, когда псина почти без труда просочилась сквозь прутья решетки и ни секунды не задумываясь всё так же продолжила свой путь к нему.       Он пятиться назад начинает, отползая к стене, от боли морщится, но та его почти не тревожит сейчас, приглушаемая чувством страха. Он вздрагивает всем телом под звук относительно недлинных цепей, когда те с натугом звенят и тянут, впиваясь в кожу, как бы говоря Юнги, что дальше отодвигаться некуда, и они не позволят ему уйти от плотоядной твари. Лохматое чудище, подойдя, внимательно обнюхивает, то и дело задевая мокрым грязным носом бледную кожу, а после вымазывает её языком, ведя кровавую дорожку от запястья почти до изгиба локтя. У Мина от страха всё скручивает внутри, парализует и его в дрожь снова бросает мелкую. На глаза невольные слёзы наворачиваются, когда собака негромко лязгает зубами совсем близко к руке, а сердце его почти останавливается, когда псина укладывает свою морду на его ноги, да так и засыпает чутким сном, словно бы охраняя свою добычу.       Бывший принц теперь не то, что не движется — дышать старается урывками и как можно реже. Он чувствует, как из-за неудобной позы немеют ноги под весом мохнатого растрёпанного чудовища, и кожу неприятно стягивает от чужой смешанной с собачьей слюной крови. Он думает, что хуже быть может только в том случае, если ему всё же оторвут руку острые собачьи клыки, но тут же забирает свои слова обратно, когда видит выходящего из тени Тэхёна.       Ким подпинывает носком сапога обглоданную кость, оглядывая Юнги так, словно бы ищет в нём одобрения или благодарности за такой приятный подарок, как смерть его обидчиков. Но не находит там ничего, кроме замеса страха и нефильтрованной злобы. Цыкает разочарованно и, открыв створку темницы, входит, опираясь на стену спиной. Смотрит глаза в глаза и ниже, на ключицы. Его словно бы магнитом тянет к ним, хочется смотреть на них ближайшую вечность и ещё дольше их касаться. По телу расползается жар. Тэхён снова чувствует чужую ненависть и на секунду задумывается, а что же ощущает его саб? Но, в прочем, тут же мысли эти из головы выкидывает, стряхивает как пыль с пиджака. Усмехается. — Страшно? — кивает в сторону разложившегося на Мине пса с окровавленной мордой. — Нет, — смотрит полным неконтролируемой и неприкрытой ненависти взглядом, скорее выплёвывая ответ, нежели говоря. Храбрится про себя, хоть и страшно, но смотрит всё равно испепеляюще глаза в глаза только и иначе никак. — Ну-ну, — скептически хмыкает принц и в секунду следующую выдаёт, — Деймос, взять.       Пёс тут же вскидывается послушно и на Юнги набрасывается, по грязному полу его возя, кусая везде, куда дотягиваются его челюсти и не обращая внимания на крики. Юнги безуспешно вырваться пытается, но у него болит всё, а ещё цепи всё так же протяжно гремят и впиваются в и так разодранные запястья. Через вечные пять минут он слышит «Деймос, фу!» и почти облегчённо вздыхает. Хотя, скорее задыхается, конечно. У него к спине липнет ткань всё ещё влажной рубахи, что теперь уже совсем не белая и даже не серая — грязная. В слюне собачьей, в крови, что не только той противной грубой женщине, но и самому Юнги принадлежит. Порвана местами, подранное тело — царапины, ссадины, следы от челюстей и загибающееся от боли тело посреди камеры. Он сдерживает всё то, что от боли, и дрожит немного. — А теперь страшно? — в голосе насмешки столько, что накормить можно всю страну до отвала, но, — какой щедрый, гляньте — он всё только для Юнги.       Мин кривится и накатывающие слёзы истерики смаргивает, тут же прожженной злобой заменяя. — Я не боюсь ни твоих шавок, — каждое слово точно плевок яда или шипение змеи, — ни тебя!       Тэхён смеётся с этого только, громко и заливисто, давая понять, что не верит ни единому слову, потому что видел всё и слышал. Это бьёт по самолюбию и собственной гордости, распаляет жар ненависти лишь больше, доводя до точки кипения. А потом уходит, кидая виляющему хвостом псу, почти до конца обглоданную кость руки Маргарет, добавляя что-то о том, что будь Юн хоть немного настолько же послушным, как Дей, тоже бы получал вкусняшки, ласку и свободу. Тот хмыкает только и, тихо скуля от боли, отворачивается лицом к стене, как бы оглашая свою непокорность и окончание диалога.       Когда ему приносят что-то именуемое едой, он осматривается и, не так чтобы очень долго раздумывая, приступает к пище. Та безвкусная и будто бы специально напоминает собой клейстер, неприятно липнущий к зубам, языку и нёбу. Хочется выплюнуть и прочистить рот, но он лишь сглатывает и дальше ест, борясь с желанием проблеваться. Он ведёт себя послушно и днём и ночью и так ещё несколько суток подряд.

Тэхён на это смеётся лишь, а потом ему докладывают, что камера Юнги пуста и след его простыл.

      Ему не до смеха сразу, и он грозовое облако собой напоминает весь. Никто не сомневается, грядёт что-то страшное очень и кровавое. Тоже. Никто не завидует глупому парню и заранее между собой окрещивают мёртвым. Но дни идут, а Юна нет нигде, что сказывается на всех, потому что принц рвёт и мечет. И сам на поиск выдвигается. К большому несчастью своего саба.       Мин и не скажет точно, на какой из вопросов в его голове стоит искать ответ: «Как вообще додумался сбежать?» или «Почему так долго шел до этого?», потому что сам не знает. Его мучают оба вопроса одновременно. Он обнаружил просто, что штыри, когда псина его истязала, в оковах расшатались, и после он с определёнными усилиями таки смог сдёрнуть с себя ненавистные железяки. А после он понял, что при ещё одном должном усилии может пролезть меж длинных прутьев решетки. А потому вечером лезет обратно в оковы, сдавленно шипя на теперь ещё больше разодранную кожу когда-то совсем нежных рук, послушно ест всё, что дают и незаметно прячет в углу сдобные лепёшки, прикрывая их сеном. Ему страшно было, что в первый же день все поймут и план, и то, что оковы свободно звенят на тонких запястьях. Но слуги перепуганы и, кажется, боятся на Юнги даже дышать, а потому лишь будят по утрам, выливая на него таз ледяной воды, да кормят по расписанию.       Бежать было трудно, — тело болело и стягивало от заживающих царапин, а ещё слабело с каждым днём. Он всё чаще дышал всё тяжелей, а ноги его становились словно бы ватными. Как бы он ни стремился уйти как можно дальше, а первый вынужденный привал случился через несколько часов в лесу. Ему везде мерещился грозный взгляд Кима и та боль, что он приносил собой. Ему казалось, что в шорохе листьев прячется вой Тэхёновой псины, а в плеске воды скрипит чеканный шаг принца. Ему было страшно, но он запнулся о толстый корень дерева и вниз полетел, а после не смог собрать себя, так и уснув в куче мягкой листвы, весь измотанный. Наутро на ноге вырос огромный синяк, что болел, даже если просто смотреть на него. Идти стало труднее, да и за ночь он продрог. Но всё же шел, пусть и не зная куда. Чем дальше от Ким Тэхёна, тем лучше. На третий день он обнаружил, что содрал свои ступни в кровь и потому, вновь шипя от боли, залез в холодную реку, смывая с себя всё, что получалось смыть. На четвёртый день закончилась его скудная провизия, но ему почти удалось дойти до границы проклятого королевства. Он не думал, куда пойдёт дальше, или чем будет заниматься. В его голове не крутилось ни единой мысли. Лишь желудок крутило от чувства голода, а голову кружило от слабости. Он двигался силой воли, и, откровенно говоря, он ни черта не помнил за последние несколько дней. Вокруг лишь леса, сменяющиеся с лиственных на хвойные. Везде зелёный и холодный, а он чертовски слаб и голоден. Он не скажет точно, в какой момент его оставили силы. Он лишь решил прикрыть глаза на несколько секунд, чтобы прогнать тяжелую усталость, но когда открыл их, то трясся связанный на крупе коня. Он, честно, слёз сдержать был не в силах, держа обиду на удачу, что оставила его вместе со всеми силами, как душевными, так и физическими. Грязный, голодный и безвольный он ехал на коне Тэхёна. Туда, откуда так стремился сбежать. В место, что снилось бы ему в кошмарах до конца его дней, даже если бы ему таки удался побег.       Ким выглядел серьёзным и злым настолько, что Юну ничего не оставалось, кроме как кратко всхлипывать, надеясь на то, что его не слышат. А когда они приехали, то его сняли бесцеремонно и за ворот рваной, серой от грязи, рубахи потащили в кузни, мало обращая внимание на шипение и стоны боли. Оттуда доносились крики и страшные стенания, а представшая усталым заплаканным глазам Юна картина ещё долго не хотела покидать пределы его головы. — Смотри. Вот так клеймят всех моих сабов. Перекрывают истинные имена моим именем, — тащит в глубь чужой боли, и Мину кажется, что он с ума от этих криков сходит.       Ногтями грязными с силой в кожу ладоней содранных впивается, оставляя там красные полумесяцы. Он слабо и неосознанно проходится рукой по собственным ключицам, прикрывая имя излохмаченным воротом рубахи. Помнит, что имя — самая чувствительная зона, и смотрит неверяще на то, как плавит кожу железное клеймо. Сглатывает невольно и на долю секунды про боль свою забывает — его тело чужая через край заполняет нечеловеческими воплями со всех сторон. Тело его слабеет, опадая едва доходя до центра помещения. Прямо в руки к мучителю своему. Тот лишь кривится, сажает на бочку, что к стене придвинута, и руки отряхает едва не брезгливо. Надевает огромные варежки толстые, и через пару секунд в руках его блестит красным раскалённое клеймо. Юн осознать не успевает ничего даже, как криком собственным давится, чувствуя на себе, как кожа податливо расходится под натиском горячих металлов, ревёт белугой и отстраниться пытается, в стену спиной содрогающейся от редких всхлипов, впиваясь. Ему не по имени, нет, ему по душе прошлись. Рядом с чернью букв кровит, шипит и пенится горячим маленький и даже аккуратный, доставляющий так много боли вокруг. Клеймо с гербом Южного Королевства Ким. Ему больно так, что в клубок боли сворачивается прямо на бочке, дыша рвано. Ему не кожу прижгли, а сердце. Ладонью прикрывает отметину и думает лишь, что жалеет — лучше бы умер, когда в один из дней от волков удирал. Воет белугой от боли, от обиды жгучей и беспомощности ещё. Но Тэхён не замечает, лишь за руку хватая и с бочек стаскивая. — Теперь, куда бы ты не убежал, тебя вернут, — смеётся и за руку тащит больно, в другое помещение пропихивая. — Но давай-ка я покажу тебе кое-что ещё.       Юнги смотрит загнанно и забито, руку от ключиц не отрывая, всё воротом наивно пытаясь прикрыть. Но тщетно. Ткань пропитывается тут же и присыхает, делая только хуже и больней. — Ты не один наивно полагаешь, что тебе удастся сбежать, — Ким обращает внимание ослабшего и запуганного Мина к новому ещё более ужасному зрелищу. — И если это повторится, то ты познаешь участь и этих рабов тоже.       Тут парней и девчонок обдирают. Руки за спиной держа, им кожу срывают с ключиц, избавляясь и от имени истинного, и от клейма страшного, оставляя лишь обнаженную истекающую алым плоть. — Тут всех сбежавших готовят на продажу. Раз сбежали, значит, мне принадлежать не хотят, а меченых не купят ведь, вот и приходится их подготавливать.       Слова дрожью холодной по позвоночнику ползут, впрыскивая яд страха куда-то в основание шеи. Юнги и рад бы подумать, что это юмор такой и запугивание лишь, но сабы здесь в крови собственной купаются, а у него с вязью имён рядом теперь ещё один знак принадлежности своему дому. Его всё это сковывает и уничтожает на клеточном уровне. Тэхён его в темницу снова притащил, в этот раз прутья все перековав и новые прочные оковы нацепив, ушел. Юн на небо всё так же голубое с облаками белыми смотрит, и понимает вдруг, каким же был идиотом, — облака всегда принадлежали небесам, и ему, Мин Юнги, никогда не убежать от Ким Тэхёна, так же, как облакам не сбежать от небес. Это озарение давило ему на глаза и сердце, заставляя последнее болезненно сжиматься от осознания своей беспомощности и биться в нежелании сдаваться тираничному доминанту. Хотелось показать, кто он есть таков — несломимый Мин Юнги со стержнем таким, что лишь зубы обломать. Только вот слабость в теле мешает. Его лихорадит и морозит. Он так и засыпает, зябко прижимая к себе собственные исхудалые ноги. Он сильно скинул в весе, хоть и так не мог похвастаться могущественным телом.       А утром снова ледяная вода окутывает тело, доламывая и так слабое крепление бывшего принца. Он не знает, за что держаться, и глазами мутными смотрит, когда к нему силуэт знакомый, но размытый заходит. Ему всё ещё страшно печёт кожу, но холодно так, будто бы снега за шиворот насыпали. Он сквозь туман чувствует лихорадочно приятное касание чужих пальцев ко лбу горячему и слышит раздраженное на грани невнятности: — Тц. Почему он такой горячий? Что с ним? Почему мокрый такой?       Там где-то, за гранью понимания, размазанные по сознанию оправдания служанок, которые настолько боялись ослушаться приказа не трогать, что будили саба утренней водой из колодца. Юнги не понимает честно ничего, но чувствует, как вес с рук и ног исчезает, а потом и он сам, кажется, тоже исчезает. Рассыпается в сильных руках, что тащат его куда-то вновь, опадает лепестками цветов с деревьев яблони прямо куда-то к Тэхёну, и толщу воды лишь разрезает чёткое: «Черти вас дери! Открывайте двери, остолопы! Не видите, человека несу! Быстро доктора ко мне в покои!», — заставляющее Юна отчего-то доверчиво расслабиться в руках своего личного дьявола.