Bondage.

      Тэхён ведь просто поглядеть зашел. На то, как его саб проигрывает себе же по всем статьям, но борется. Занятно это. И руку он тянул, будучи полон уверенности — оттолкнёт. Да только он смотрел странно и смазано, а потом впервые Кима прошило дрожью насквозь. Юнги к руке льнул, на глазах пеплом обваливаясь. У него щеки лихорадочно красные, кожа горячей огня кажется, и волосы с одеждой мокрые отчего-то совсем. Вода струями по лицу с волосами сбитыми скатывается вниз к обожженной ключице, по имени, под пошедшую пузырями одежду. Мин не видит ничего совсем будто бы и котёнком к ладони тёплой жмётся. Доверчиво и слепо. Дышит воздухом горячим в руку и держится из последних, высших, кажется, сил, тычась носом в запястье. Хотя не держится вовсе — оползает к ногам бессознательной тушкой.       Внутри сжимается что-то, и Тэхён, прежде чем сам понимает, уже несёт безвольное тело в покои, наставляя Юну ещё больше синяков, когда стукается то о дверцу, которую слуги так медленно открывали, то о внезапно выросший перед глазами угол стены, то о мебель, расставленную вдоль длинных коридоров. Он злится и, честно сказать, не знает на кого. Но ему давит и неприятно трёт. Перед глазами стоит мазутный взгляд, в котором нет и капли осознания, краснющие горячие щеки и губы, что контрастом по холодной белой коже и волосы выжженные, некрасиво желтеющие. Тело совсем лёгкое и невесомое, словно бы облако пара, только немного… страшно? Нет, он не знает, как разъедающее его тело чувство нужно правильно назвать. Но ему кажется, что тот развеется совсем. День тянется бесконечно долго, ползёт медленней улитки, и это раздражает до чесотки в кулаках. У него на кровати лежит бессознательный Мин, чёртов доктор так долго едет. А когда приезжает, то долго ахает и охает, хмурится и колдует над чужим телом, всё причитая, что нельзя до такого людей доводить. Особенно, если это истинный твой. Свежую рану оглядывает, что выглядит невообразимо ужасно, влажной тряпкой аккуратно промачивая. — Вы, господин, зачем же с ним так жестоко? Организм совсем ослаб. У него жар, похоже на лихорадку. Ещё вон метка шелушиться начала. Зачем Вам, молодой человек, вообще сдалось это клеймо? Спасибо хоть порох не втирали, а то лежал бы сейчас мёртвый. Ох, не для его организма Вы игру затеяли. — Он чуть не сбежал в другую страну. — Что за жалкие оправдания? — мужчина смотрит строго, и Ким как-то теряется сразу, не зная, куда спрятать взгляд и руки. — В таких ситуациях нужно не клеймом награждать, а пытаться исправиться. Это же что нужно делать, чтобы саб от своего доминанта сбежал? — Больше не сбежит, — непривычно тихо бубнит, но мужчина слышит. — Это ещё страшнее, если дело касается Вас. В общем, я обработаю его, а с Вас тишина и покой. И приставьте служанку для ухода. Непременно самую лучшую. Ведь она, судя по всему, должна уметь перевязывать раны так, чтобы не дай Боже не прикоснуться к сокровищу ревнивого принца Ким Тэхёна, — этот мужчина был, пожалуй, одним из немногих людей в королевстве, что мог так обращаться с наследным принцем. Он служил королевской семье уже почти как полвека и лично наблюдал за ростом детей этой семьи. Ему доверял король, и в глазах Кима он имел определённый вес. — Пусть обтирает его, а ещё скажет знахарке, чтобы та принесла чего-нибудь из своих чудеснейших трав. Вы же не хотите испортить это прекрасное тело страшными шрамами? Кожа у него достаточно бледна, так что шрам, вероятно, по заживлению, не должен его сильно беспокоить. Он будет едва бледнее его кожи и, если повезёт, не вздуется. И прошу Вас, не обрубайте бедняжке руки, если она всё же коснётся его во время обработки ран и перевязки. Будить человека холодной водой всё же не самый гуманный способ. Думаю, Ваш принц проснётся, если его просто позвать по имени или слабо толкнуть в плечо. Будьте с ним ласковей, сабы рождены, чтобы их любили, господин, а не чтобы они подыхали после нескольких дней своей жизни.       Он ещё долго что-то обрабатывает, а после выписывает что-то на бумажку, протягивая её служанке с просьбой передать знахарке. — Вы, господин, нарываетесь на сабдроп. Доведёте так, жалеть потом будете. Поберегите его, он ведь не заслужил. И ещё. Я надеюсь, Вы понимаете, что делаете и сможете остановиться до того, как станет слишком поздно. — Слишком поздно для чего?       Мужчина головой осуждающе в стороны вертит, смотря сожалеющим взглядом, да так и покидает замок, ничего не отвечая. Тэхён волосы ворошит, смотрит на перевязанное бледное тело и на своё творение рядом с именем. Вздыхает и не понимает вовсе, почему на него так злы. Красиво ведь. Из комнаты выходит и в кабинет идёт. Ему нужно разгрести ещё кучу дел, а не на бессознательное тело своего соулмейта бездумно смотреть. Стол завален кипами бумаг и документов, планов и писем. Одно из них носит герб их семьи, и Тэ тут же его раскрывает, после зависая на несколько долгих минут. Там его единственный, оставшийся в живых среди огромной семьи брат пишет, что в течение нескольких дней приедет навестить своего младшего брата. И дата трёхдневной давности. Это значит, что он прибудет сегодня ночью или завтра на рассвете, и ничего изменить уже нельзя, — напрасно он игнорировал два дня поступившие в замок письма. Он вздыхает и велит организовать приём своим слугам, сам тут же утопая в работе. Там бесконечные предложения, вопросы, проекты и приглашения на разного рода праздничные приёмы, а также на заседания.       Он столь глубоко погрузился в работу, что не сразу заметил, как в комнату его бесшумно вошла служанка, желающая что-то сказать: — Говори. — Ваше Высочество, Ваш саб очнулся. Он ещё слаб, но уже пришел в себя, — она склонила голову и немного пригнулась, после чего замерла ненадолго и, получив разрешение, тут же удалилась из кабинета.       Донесённая новость разошлась по телу эхом голоса служанки, и слабое зудящее в запястье волнение тут же отпустило наследного принца. Когда он подписал последнюю бумагу, время было далеко за полночь, и он решил-таки зайти в покои, в которые велел перенести Юнги.       Дверь тихо скрипнула, пропуская прохладный ветер, гуляющий по коридору, в комнату. Вокруг царил приятный полумрак — комнату освещало лишь пламя, хрустящее тонкими полешками в камине. Покои были прогреты, а на мягкой кровати, под пуховыми одеялами спал Мин. В свете огня его лицо приобретало какой-то особенно завораживающий вид. Выжженные, несколько пожелтевшие за последние две недели волосы разметались по подушке и кое-где липли к взмокшему лбу, а дыхание всё ещё было несколько тяжело. Бывший принц самозабвенно спал. Сейчас он был спокоен, а складочка меж бровей разгладилась. Он больше не напоминал собой сгусток ненависти и злобы. Скорее был прекрасен в своей безмятежности. Окна были занавешены тяжелыми шторами, не пропуская внутрь лунного света, Тэхён одернул одну из занавесок, разглядывая непроницаемое чёрное небо и яркую желтую луну. Ему отчего-то было совсем комфортно именно здесь и сейчас, но почему так, он не смог объяснить даже себе. Он снова задернул штору, желая не нарушать уютную атмосферу, и подошел к своему сабу, аккуратно проводя двумя пальцами по щеке. Юн немного сморщился, медленно раскрывая глаза и неясно смотря в потолок. Он глядел смазанным мутным взглядом и слабо дышал, тут же зажмуриваясь и подставляя лицо чужим рукам. Через несколько секунд он закрыл глаза, снова проваливаясь в сон. В эту секунду в дверь постучались и, дождавшись разрешения, тут же втиснулись в комнату вместе со стелющимися по полу ветром и скрипом двери. — Господин, Ваш брат, Его Высочество Наследный Принц Ким Сокджин прибыл. — Отнесите его вещи в комнату, а его самого проводите в обеденный зал. Надеюсь, вы всё успели подготовить? — Конечно, Господин. — Тогда велите подать ужин. И скажите служанке, — он кивает в сторону спящего Юнги, — чтобы она сменила ему повязки, как только он очнётся. И подготовьте всё, завтра он должен быть в лучшем виде.       Их с Сокджином разделяет огромный стол, уставленный едой. Джин беззаботен, смотрит своим обожаемым спокойным взглядом и сверкает безмятежной улыбкой. — Как Юнги? — Тэхёну брат напоминает ядовитую змею и улыбку всё больше тянет. Ким-младший смотрит подозрительно, но виду, в целом, не показывает, продолжая есть, как ни в чём не бывало. — Спит. Отдыхает. — Какая жалость, — Джин ни одному слову не верит, — так хотелось увидеть Юнги в новой роли. Мне кажется, ему должно идти. Покажешь завтра? — Покажу, — что-то в Тэхёне не давало пойти на попятную. — Завтра. Ему идёт. Намного больше, чем, если бы он продолжил быть правителем своей страны.       Они обсуждают проблемы королевства и способы их решения, обдумывают сделки, а потом, доев, расходятся спать. За Джином скалой стоит высокий и сильный парень, сверлящий Тэхёна суровым взглядом. Он, кажется, готов в любую секунду вцепиться младшему в глотку и растерзать. Сильно, жестоко, так, чтобы кровью всё забрызгало. Но при том стоит за плечом Кима-старшего и слушает, наблюдает, но ничего не делает. Потому что не приказывали. Они так и удаляются в отведённую им комнату, не желая приятных снов. Тэ думает, что слуга этот очень пугающий, но ко всему прочему ещё и верный, точно охотничий пёс, взращенный хозяином с самого рождения. Думает, что Джин жив-то только благодаря ему — демону личному. Не замечает, как ночное небо сменяется маревом рассвета, но когда решает всё же посетить покои Мина, то застаёт его уже в сознании. Он злится и жмурится от боли, выпивает с водой все необходимые порошочки и шипит, когда ему втирают в раны нужные смеси трав, тут же перекрываемые бинтами. У него по телу отцветают синяки и темнеют ссадины. Тэхён отмечает про себя пару оттисков челюстей Дея и думает, что это, верно, было лишним. Клеймо рядом с ключицей сейчас выглядит совершенно безобразно и уродливо, медленно затягивающееся тёмной некрасивой коркой и наверняка дико болит.

Тэхён почему-то чувствует.

      Он ничего не говорит, просто смотрит, но Юнги это не нравится, и потому он морщится презрительно, сменяя милость гневом. Кима это раздражает и злит, неугасающая ненависть плавит и надоедает. Он уже уйти хочет, но тут в комнату входит вездесущий, кажется, Джин со своим вечным спутником, смотрит любопытным взглядом и хлопает в ладоши, замечая недоумение новоиспеченного саба. — Вау. Ха-ха-ха, привет, Юнги. Как делишки?       Блондин только рот раскрыть успевает, чтобы ответить, как Тэхён его тут же прерывает: — Заткнись! Я не разрешал тебе говорить!       Юнги вздрагивает слегка испугано и рукой тут же в защите ключицы свои прикрывает. Волком смотрит и сглатывает судорожно. У него всё ещё красные от температуры щеки и взмокший лоб, но в целом уже всё осознаёт. И ненавидит себя ещё больше за что-то. Тэхён скалится и из комнаты выходит, так больше ничего и не сказав. Он теперь, кажется, хоть каждый день его до полуобморочного состояния доводить готов, лишь бы только Юнги так же как вчера доверчиво и мягко тыкался носом в Тэхёново запястье и льнул к руке. Но вот он в адеквате и снова сверлит ненавидящим взглядом свою судьбу.       Там всё полыхает и болит. Теперь в глазах всё меньше громкого, а внутри всё чаще с ненавистью борется страх вместо желания. И страх побеждает. Всё чаще. Он затопляет Юнги полностью, без остатка. Заставляет воздух глотать жадно в попытках не захлебнуться, но всё равно топит. Ему страшно даже дышать. По телу дрожь мурашками холодными расходится от недавнего воспоминания. От приказного тона и властного голоса. Он и хотел бы возразить в тот момент, но просто не смог. В нём перевернулось что-то в невозможности возразить, да так и рухнуло, на части ломаясь. Он тогда ещё некоторое время сидел с раскрытым ртом, всё пытаясь выдавить из себя хоть слово, но не получилось вырвать даже звука. Даже когда ушел. У него щипало всё и кололо, резало изнутри, разрывало на части от боли, но он так и не смог ничего сказать. Слова комом в горле встали. А потом снова череда ненависти.       Его вымывали, вычёсывали, снова высвечивали волосы, а потом снова перевязывали и одевали в дорогое, превращая в красивую куклу. У него на шее почти отцвели синяки, на него впервые за всё время снова надевают королевский ошейник с влитым золотым гербом. Юнги воротит от этого, но возразить не получается, а ещё у него голова кружится и всё болит. Ему стягивает кожу по краям заживающих ран, всё чешется и зудит, а ещё его немного знобит. Его ведут за обеденный стол и ставят аккурат за правое плечо Тэхёна, а к аккуратному колечку ошейника прицепляется тонкая цепочка, оплетающая хозяйское запястье кожаным ремешком. Юнги рассматривает своего знакомого, старшего наследника королевства Ким, которому отошла северная часть земель. Сокджин расслаблен и спокоен, рассматривает точно так же Мина и улыбается чему-то своему. За его спиной стоит его неизменный слуга, смотря прямо перед собой. От него исходит аура опасности и жестокости. Приближенный слуга Ким Сокджина всегда немного пугал своей суровостью и готовностью накинуться на врага буквально в любой момент, достаточно старшему лишь подумать об этом. — Ты ещё не смог обучить своего саба манерам? Почему он смотрит мне в глаза? Это признак неуважения. Как ко мне, так и к своему хозяину. Но, отдать должное, он очень мило смотрится, стоя за твоим плечом. Он настолько хорош, что уже заслуживает такой чести, как стоять за твоей спиной? Поразительно.       Тэхён хмыкнул и немного дернул за поводок, потянув вниз. — Этот саб далеко не самый лучший из тех, что у меня есть. Он даже имени ещё не получил, да и, чего уж там, он самый худший из всех. Но ты вчера так страстно желал посмотреть на него, что я не смог тебе отказать. Вот и думаю теперь, неужели он настолько хорош, что заслуживает такой чести, как твоё внимание? — Тэхён ёрничал и пародировал своего брата, возвращая ему все сказанные слова. За столом царила странная атмосфера, а напряжение так и плавало вокруг этих двоих. — Поразительно. — Он осмотрел слугу Джина внимательным взглядом, после чего усмехнулся, отмечая про себя каждую из многочисленных ссадин. — Твой слуга чем-то провинился?       Джин нахмурился, тут же поворачиваясь вполоборота и смотря на него, но тут же расслабляясь и поворачиваясь обратно: — А, ты об этом? Нет, что ты, Намджун сам себе наказание. Не так давно, например, поскользнулся на лестнице и упал. А ещё сегодня ночью кто-то постарался убить меня во время сна, но Намджун поймал, представляешь. Он закопал его на заднем дворе под одним из деревьев, мы потом тебе покажем. Ты ведь не против? — Ну что ты, мне не привыкать. Но мог бы просто подозвать Дея и Фобо, они бы справились. — Прости, решил не травить твоих псов, пусть они и всего лишь пара кровожадных тварей. Подумал, что они не виноваты в этом, — атмосфера вокруг накалялась, пусть оба и вели себя довольно дружелюбно. Ни в одном из них Юн не видел того тёплого и уютного, что было в его семье по отношению друг к другу. Они соблюдали дистанцию, но всё кидали в сторону друг друга шпильки словесных острот. Джин всегда казался Юнги немного странным и вовсе не таким добрым, каким он кажется окружающим людям. Его изучающий взгляд скользил по коже и видел каждую царапину на теле. Всё та же будничная улыбка разрезала его лицо, и он выдавил из себя. — Но давай вернёмся к твоему прекрасному сабу. Юнги, тебе очень идёт ошейник нашей семьи. Не представлял даже, что ты можешь выглядеть столь хрупко. Но вот волосы чёрные шли больше. Ты был похож на маленького воронёнка. А теперь, — он тихо рассмеялся, — разве что цыплёнок. Но, стоит отметить, даже так тебе идёт. Как тебе живётся у Тэхёна? Правда, мой братишка славный малый? Или тебе уже хочется скорее отправиться на тот свет к родителям? Хочешь, я сделаю тебя своим сабом? Мне хватит средств на то, чтобы выкупить тебя у своего братца.       Юнги кулаки сжимает и удавиться хочет из-за невозможности ответить. Он зло сверлит взглядом и Тэхёна, и Джина, и даже Намджуна. В нём неприятным осадком опадают слова Кима-младшего в его адрес — бывший принц не привык к тому, что кто-то называет его худшим, в чём бы то ни было. Слова эти обволакивают толстым слоем налёта все эмоции внутри Юна, и он правда не может сказать, что чувствует. В нём всё рушится секунда за секундой, подводя к опасной грани. Ладонь его мелко дрожит, выдавая всю внутреннюю борьбу и показывая Тэ, что саб его впервые на горло собственному эго давит, когда рука плавно и мягко касается Тэхёнова плеча. Ким кротко улыбается, довольный собой и непривычным послушанием Мина. — Ты можешь говорить, — разрешение отдаётся внутри волнами, поднимая весь тот осадок и взбаламучивая воду. Та теперь мутная совсем, и Юнги пытается не потеряться в чувстве собственного облегчения. — Благодарю Вас за лестные комплименты, которыми Вы осыпали меня немногим ранее. Но Вам стоит быть осторожней, так как… Мой доминант не человек — дьявол. Впрочем, оставьте свои шуточки при себе, Ваше Высочество, они с натугом Вам даются. И лучше уж дьявол, чем змея. И лучше бы Вам задуматься о том, как бы Вам не оказаться с прочими своими братьями и сестрами, вместо того, чтобы размышлять, хочу ли я отправиться на тот свет к родителям.