Bondage.

— Ты можешь говорить, — разрешение отдаётся внутри волнами, поднимая весь тот осадок и взбаламучивая воду. Та теперь мутная совсем, и Юнги пытается не потеряться в чувстве собственного облегчения. — Благодарю Вас за лестные комплименты, которыми вы осыпали меня немногим ранее. Но вам стоит быть осторожней, так как… Мой доминант не человек — дьявол. Впрочем, оставьте свои шуточки при себе, Ваше Высочество, они с натугом вам даются. И лучше уж дьявол, чем змея. И лучше бы вам задуматься о том, как бы вам не оказаться с прочими своими братьями и сестрами, вместо того, чтобы размышлять, хочу ли я отправиться на тот свет к родителям.       Юнги гордо вздёрнул подбородок, смотря прямо в глаза Сокджина, что не могло не злить его. Ему и нравилось, и нет одновременно, что Юнги никак не хотел смириться со своим предназначением, но, в целом, Ким продолжал чувствовать себя королём ситуации. В конце концов, он всегда умел давить на больное и неприятное. — Нет, Мин Юнги, Вы, всё же, не цыплёнок, — улыбка его исказилась в оскале, а глаза хищно блеснули. — Вы всё так же ворона. Просто крылья вам подрезали, а ещё они оказались белыми. В природе белых ворон никто не любит. Дохнут, так и не найдя способа приспособиться к окружающей среде, — слова его больно били, и вот уже Мин не чувствовал себя победителем в этой словесной дуэли. Джин сменил выражение лица на добродушное, тут же почти добро советуя. — Задумайтесь.       Тэхёну это нравилось. Он получал наслаждение, наблюдая сначала за ошеломлением на лице своего старшего брата, а после ощущая на себе чувство превосходства старшего. Ему нравилось, как его брат поставил его саба на место, а ещё нравилось топтаться по чужому самолюбию. И потому он в ту же секунду медленно поднял руку, тем самым показывая Юну, что его право на ответ себя исчерпало, а сам он от этого утомился. Тянет за поводок, заставляя парня голову против воли склонить. — Как видишь, саб этот совершенно ни на что не годен. Даже тебя заткнуть не способен. Что и требовалось доказать. Сабу никогда не совладать с доминантом, — снова с силой вниз тащит и бывшему принцу ничего не остаётся, кроме как сквозь сопротивление наклониться. Тэхён цепочку отстёгивает и слуг подзывает, более интереса к истинному своему не проявляя. — Уведите его обратно. И приведите Рена. Он ведь готов?       Стальной голос больно бьёт под дых, и Юнги сам понять не в силах, отчего его вдруг кольнули… что? Обида и ревность? Нет, нет, нет. Его ничего не беспокоит. Он просто так жмурится, кулаки сжимая покрепче, и голову опускает, послушно позволяя уводить себя из обеденной залы. — Рен всегда готов, господин, — служанка тут же рассыпается в поклонах и уважительных речах, веля завести внутрь фаворита Тэхёна. — Вот и славно. А этого… — Принц ненадолго замолкает, раздумывая, куда его лучше отвести, — в комнату. Ну, так на чём мы остановились, мой дорогой брат?       Юнги успевает лишь зацепить взглядом колкую насмешливую улыбку старшего Кима и то, как по-хозяйски укладывается рука его доминанта на голову садящегося у ног дома Минки. Ему что-то жжёт больно, но блондин скидывает это на заживающее уродливое клеймо. Это совсем не приятно и не понятно, поэтому он лишь упорно игнорирует собственные порывы и странные необъяснимые желания. И вроде бы всё хорошо должно быть, ведь ему больше не нужно ни стоять за спиной, ни валяться в ногах ненавистного человека, но почему-то до безумия раздражает назойливая мысль, что Ким так и не обернулся. Проигнорировал. Не посчитал нужным. Не удостоил даже взглядом.       Мин жмурится, стискивая челюсти до тупой боли, и проходит в комнату, где уже сидит знахарка, ожидая своего пациента. Она снова смешивает что-то и выбирает из корзинки разные травы своими узловатыми пальцами, тут же кроша сухие веточки и листики в миску. Говорит что-то тихим, скрипучим голосом служанке и всё тычет костлявыми руками в сторону Юна. Та лишь кивает послушно, тут же все травы перемалывая до состояния однородной массы, смотрит внимательно на парня, время от времени отвлекаясь на указания старухи. С него по просьбе знахарки стягивают и одежды, и тряпки, и бинты, за которыми прячутся зарастающие коркой полосы и отцветающие синяки, гематомы, кровоподтёки. Старая женщина подходит медленно и шершавыми пальцами тело ощупывает, недовольно цыкая. — Болван! Он что, саба мне тут портить собирается?! Вот ирод! Ты только глянь, да на нём же места живого нет! Здесь и здесь шрамы останутся точно, а вот тут ещё не всё потеряно, подлатаем. Вот Сатана, никого не щадит! — старуха то надавливает на раны, то растягивает почти затянувшиеся царапины, всё причитая от недовольства. — А ты, что, покориться не мог? Глупец, ей Богу, глупец. Лёг бы уже послушно, глядишь, и не лупили бы тебя так! Ой, всё, сил моих нет смотреть на это тощее тело! Мэйлин, давай, обтирай его, обмазывай и пусть отдыхает. И не нужно привязывать его, он не псина какая. Пусть и бывший, но принц всё же. Пощади его руки, ты посмотри, во что этот Чёрт их превратил. Тьфу! — Что Вы, Госпожа! Нельзя так! — девчушка на шепот сходит. — Шестёрки его величества везде ходят и слушают! Я и коснуться-то боюсь саба этого его, руки прожжёт ещё и собак спустит!       Старушка слышать не желает ничего и только громче заявляет: — И Ким Тэхён ваш этот Дьявол, и псины его — Черти! Так и потравила бы тварей этих! Всё! Ухожу я, а ты не бойся — ты моя преемница! Он тебя и пальцем не тронет! И дурню этому, Господину своему, передай, что если так обращаться со своим предназначенным продолжит, я лечить его поганцев не буду больше! Пусть так и знает! Ишь, нашел моду. Вот некому будет сабов этих его лечить, узнает! У меня на них ни нервов нет, ни трав! — на Юнги оборачивается, щурится, но потом головой качает снова, да так и уходит.       Девушка улыбается нервно и с Юнги обходится максимально аккуратно. Старается не касаться бледной кожи и даже дышит едва-едва. Она немного хмурится, когда парень дёргается, но ничего не говорит, а стоит ей закончить со своими обязанностями, как она в ту же минуту покидает комнату, закрывая дверь на ключ.       Юнги вздыхает, накрываясь почти с головой прогретым одеялом, и долго смотрит на хрустящий огонь в камине. Тяжелые шторы сейчас раздвинуты и освещают всю комнату солнцем. Огонь в свете дня выглядит не так завораживающие, как в темноте, но Мину слишком лень вылезать из тёплой кровати, чтобы задёрнуть шторы.

Да и никто ему этого не разрешал.

      Он вдруг подрывается на собственной мысли, что так отвратительно сильно травит душу. Задёргивает тяжелый алый бархат и таки погружает помещение во тьму. Теперь огонь создаёт уютный островок золотистого тепла, гуляющего по протянутым к языкам пламени пальцам. Огонь лижет кожу теплом, но не касается, будто бы тоже боится быть наказанным принцем. Он сидит так не один десяток минут, зарываясь пальцами ног в немного жесткую шерсть звериной шкуры, что расстелилась по деревянным полам. Он не замечает течение времени, греясь рядом с желтым монстром-огнём, и думает, что тот хоть и монстр, а ведь и его приручили. Ему сразу как-то грустно становится от мысли, что всё в этом мире чему-то принадлежит или кому-то предназначено. Страшно немного и жутко больно, но всё равно рукой тянется к незаживающему постоянно пекущему кожу клейму. Шипит и охает, пальцами переводя на имя, глаза закрывает. Его берёт дрожь, и внутри всё сжимается как-то предательски приятно. Ему хорошо от собственных рук на ключицах и тепло от огня в камине. Но вздрагивает всё равно от неожиданности, когда понимает, что рука его с ключиц на шею переместились, придушивая немного, и от этого по телу удовольствие волнами расходится. Выругивается тихо сквозь зубы, руки, впрочем, не убирая и глаза всё так же закрытыми оставляя. Его убивает иррациональное для него удовольствие от недостатка воздуха в лёгких и накатывающее желание. В том, что ему приятно и хочется больше, он не желает признаваться даже себе самому, но давит сильнее, сглатывает, дышит глубже. От осознания, что внизу уже всё напряжено, хочется умереть. Юн сам себе почему-то запрещает касаться собственного вставшего члена, а после вдруг позорно кончает от того, что представляет властный голос, полный жестокости и стали взгляд, и вместо своей руки сильную смуглую широкую ладонь своего дома.       Ему хочется вытереться, спрятаться и ещё молиться на то, чтобы Ким Тэхён ни за что и никогда об этом позоре не узнал. Он от шеи руку собственную отрывает, жадно начиная воздух глотать, пальцами в волосы зарывается, проклиная их жесткость и свой проигрыш собственной натуре. Ему дико хорошо и одновременно ужасно плохо. Хочется разрыдаться сопливой девчонкой и умолять Бога отмотать время назад. Ему стыдно и противно, хочется выйти в окно или повеситься, но он почему-то не может найти сил даже на то, чтобы подняться с пола и добраться до кровати.       Он скрежет ключа в замочной скважине слышит, и тело его страхом липким наполняется. На пороге стоит Ким Тэхён собственной персоной. Он вальяжно проходит внутрь, раздвигая шторы и чуть позже цепляя пальцами за подбородок. В глаза смотрит, а потом чуть ниже взгляд опускает, тут же в самодовольной улыбке расплываясь. На шее ярким красным следом разрастается оттиск ладони, что ещё недавно не давала воздуху попасть в лёгкие саба. Юн рефлекторно ноги сжимает с силой, что и становится его главной ошибкой. — Развлекался? — на ухо горячим шепотом произносит, заставляя блондина содрогнуться — голос в его сознании точь-в-точь. И Мин уже вовсе не уверен, что тот был лишь плодом собственной фантазии.       Тэхён руку к паху тянет чужому, пропуская ладонь под ткань штанов и пальцами проходясь по влажному от смазки и спермы члену, улыбается довольно и по щеке Юна, как только вытаскивает, размазывает. Ему смешно от выражения лица напротив, от сломленных в буре эмоций бровей, от глаз, в которых затесался страх, и всё ещё не ушло смазанное желание. На плечи давит, прижимая спиной к звериной шкуре, и снова тянется туда, где мокрое всё и снова набухает. Но не успевает опуститься, как руку его со звонким хлопком отбивают. Юнги дышит загнано, руки дрожат, волосы растрёпаны, но самообладание он приобрел снова и теперь во взгляде опять так осточертевшая ненависть. Тэ за запястья хватается, с силой сжимая, но Мин брыкается, пинается и вот уже готов кусаться. А через пару секунд принц отстраняется недовольно, вырывая из своего саба задушенный вздох, — удар пришелся аккурат в солнечное сплетение, и руки снова прикованы к чертовой стене. Ким недоволен и смотрит злобно так, будто готов вот-вот и его, Юнги, на корм любимым псинам отдать. — Я очень разочарован, Юнги. Подумай пока, а я ещё зайду.       Принцу легче не становится, лишь страшней. Он слышит, как из оставшейся открытой двери задувает ветер, и кожей чувствует удаляющиеся шаги своего человека. Его накрывает паника и от желания не остаётся ни следа. Его всё злит и бесит, а ещё между ног всё липнет противно. Он не знает, чего ему больше хочется: убить или умереть самому от стыда и позора. От страха и желания. От ненависти, что с каждым разом всё сложней разгораться. Ему спину неприятно холодит стена, к которой он приперт, и душу жжет, — там всё один, кажется, сплошной ожог. Стоит ему только задремать в неудобной позе, как тут же от боли резкой в висках вздрагивает. Его за волосы больно тянут, тут же прикладывая головой о колено. Юнги не понимает ни черта, но его тело снова раз за разом прошивает то тупая, то острая боль. Его избивают трое, скручивая руки за спиной.       Удары приходятся и по лицу, и по ещё не зажившим ранам. Он чувствует, как из носа течёт кровь, как снова щиплет губы, и во рту расплывается привкус солёно-металлический. Он не уверен, сколько времени его бьют, а под конец под сомнение попадает и количество человек. В какой-то момент у него из-под ног уходит земля, и он вовсе перестаёт держать связь с миром. Боль резкая в висок, и вот он уже тонет в чёрных водах сознания. Вдруг становится так спокойно. Его ничего не тревожит больше, и ударов на себе не ощущает. Там на окраине топит нещадно противоречиями собственными, и всё же немного да — больно. Почти незаметно, едва ощутимо и раздражает очень. Он захлёбывается не то эмоциями, не то ощущениями, а может и всем сразу. Он чувствует каждой клеткой тела каждое касание тяжелой обуви, каждый замах, но одновременно с тем, кажется, не чувствует ничего.

Он очень устал.

      Устал от бесконечных издевательств и от собственной беспомощности. Устал от чувств и от ничего непонимания. Он теряется в сутках и не знает, если честно, сколько времени здесь уже провёл. Он не знает, сколько дней назад умер и когда оживёт. Его съедает чувство тревоги, но он забывает, что это, потому что она становится постоянным его состоянием. А быть может, он забыл просто, как это — не харкать кровью, и когда ничего не болит. Он не помнит уже своей прошлой жизни, и лица родителей стёрты налётом вечного страха. Он забывает на время уже, за что именно возненавидел Ким Тэхёна: за то, что тот оказался его доминантом, или за то, что родителей убил, в войне выиграл и земли королевства Мин себе присвоил. Или, возможно, он просто ненавидит тот факт, что парень этот вообще существует, что живёт? Юнги не знает, но ему кажется, что ненависть к Ким Тэхёну всё чаще превращается в ненависть к себе. А может так и есть. Юнги ненавидит и себя тоже, ему не ясно даже, кого больше, на самом деле. Но чувство это переполняет его, а потом застывает магмой чёрной.       Когда он открывает глаза, всплывая из тёмных вод сознания, то чувствует ужасное головокружение и тошноту. Он не чувствует рук, потому как те занемели, и голову не поднять, потому что боль такая, будто её раскрошили молотом, как скорлупу грецкого ореха. Вроде и прочно, но он сам по себе хрупкий. Ему до черта холодно, а ещё вокруг темно. Силуэт едва различает среди вечерней ряби. С волос снова стекает вода, одежда липнет к телу. Он ненавидит это чувство безысходности и собственную невозможную слабость. Он не воин — он принц. Пусть и бывший, но с рождения. — Сдайся, — Тэхён смотрит упрямо, и Мина терзает всё та же тревога, он не чувствует тела почти. — Иди к чёрту, — шипит злобно, а только после осознаёт, что именно сказал. К удару готовится, но не чувствует ничего, кроме собственного отчаяния и злобы, что вулканом в нём греется.       Тэхён подходит медленно, как хищник к своей жертве, и пальцами челюсть сжимает до ноющих, расходящихся тяжелыми волнами чувств из смеси боли и нежелания покоряться. Он проникает в чужое личное пространство, исследуя своим языком грани дозволенного. Юн брыкается, пытаясь отодвинуть лицо от чужой усмешки, но у него получается лишь жалко мычать в рот дома. Одним небесам известно, какими силами он, жмурясь от подкатывающего к горлу страха, находит в себе силы сжать челюсти и ударить и без того ужасно трещащей головой о чужую голову. Принц отшатывается, вытирает рукой с губ смесь слюны и крови, лоб потирает. Он усмехается лишь на это и немного погодя всё же режет тишину осколками своего невозможно сильного голоса: — Ты знаешь, как пало твоё королевство? — давит на больное, но не тело терзает, а душу. У него в голосе стальные нотки злобы и холода. Недоволен. Держать себя в руках не получается. Ох, он чертовски зол. В нём не бурлит ненависть, но злоба тоже отличный материал для розжига. В голове стучит набатом желание подчинить, сломать, наказать. Он непременно покажет, кто из них главный. Ким Тэхён не проиграл ни одной войны, и он жестокость абсолютная. Его так учили, в нём это растили. И он бы рад вести себя как Джин с Намджуном, но у него чёртов невозможный и непослушный Мин Юнги, что не заслуживает даже имени носить. Такие должны ползать в ногах и хрипеть, захлёбываясь собственной кровью и слепым обожанием. Этот же сопротивляется даже сейчас, когда сил нет, когда сдаться уже вопрос жизни и смерти. Он выбирает полный ужасов и крови путь вместо поцелуев и отдыха. Принц покажет, как надо. — Нет? Я продемонстрирую. Там ничего сложного. Твоему солдату хватило пяти дней. Он был крепким и сильным солдатом, — усмешку ядовитую тянет, замечая в мутном от боли взгляде удивление и растущие в равных долях ярость и страх. Они оттуда никуда не уходят. — А на какой день сломаешься ты?       Меч в руки берёт, занося его над чужой головой. Юнги к худшему готовится и не находит в себе сил не жмуриться, да не сжиматься от фантомной боли. Но меч лишь верёвки, держащие его в подвешенном состоянии, срезает, заставляя рухнуть обессилено на мокрый от вылитой ранее на него воды пол. Скользко и холодно, больно и жестко. Мин чувствует. Чувствует, как по телу растут новые синяки поверх старых и недавних. Его тело — сплошь синяк, его душа — сплошь пепел. Боль с новой силой распаляет и ненависть и гнев. И с ещё до кучи иных однородных с ним чувств.       Юну кажется, что он так и подохнет, валяясь в луже, но лучше бы не воды, а собственной крови. Мысли о смерти его посещают всё чаще. Сил нет — ни грамма, но вот его под руки берут и опять поднимают, на ноги ставя. Из желаний у него только снова упасть и так, чтобы как-нибудь неудачно. На меч, например, напороться. Но ему не дают ничего и так же ничего с ним не делают. Бывший принц не сразу понимает, в чём суть его нового страшного наказания, но тут Тэхён снова рот открывает: — Я зайду через три дня.       Да так и выходит, закрыв решетчатую створку, — Юнги уже не сосчитать, сколько раз его перетаскивали из тёплой прогретой комнаты в холодный склизкий подвал. А потом начинается ад. Ноги ужасно болят, но стоит парню попытаться сесть или лечь, как его тут же избивают, после снова поднимая. Ему не дают спать, постоянно водой обливая или избивая, опять же. Он хочет есть и пить, но ему можно только стоять. Ему кажется, что он отключался на миг бессчётное количество раз, но каждый из них его тут же вырывали из лап бессознания. Он не знает, сколько стоит и сколько стоять ещё, но он готов уже лечь, даже если это, кажется, значит лечь под Ким Тэхёна. Его душит собственная свобода и гордость. Он сплёвывает под не держащие его ноги кровью и всё больше шатается. Гонит от себя ненужные противные мысли и собственное желание сдаться. Его одежда снова больше похожа на лоскуты — бездомный выглядит приличней. Всё в нём гудит и стонет, так и норовя обломиться прямо на пол. Слуги сменяются трижды и это единственный ориентир времени. Юнги хочет упасть в темноту, захлебнуться проклятыми тёмными водами, где страхи, боль и неизвестность, потому что вдруг понимает — реальность его страшней, больней и неизвестного в ней намного больше. А там лишь тишина и уходящая по капле жизнь. Тут же её отгребают по килограммам. Он не считает, сколько раз режущие отблески безликого солнца, режущего глаза, сменяются ночной мглой, гуляющей промозглым ветром по темнице. Его ничего не удивляет, кроме того, что он всё ещё в сознании и новая волна болезни не захватила его тело. Его удивляет, что он всё ещё не мёртв.       В какой-то момент его покидают совсем уж все силы, и вдруг становится так ужасно плевать. Его избивают и поливают холодной водой, но он лежит всё так же. Не чувствует тела и душу, в общем-то тоже — там уже нечему, так думается, болеть. Когда он вновь видит Кима, то думает, что он уже не сможет сопротивляться. Он думает, что знать бы не хотел, как завоевали его королевство. Тем более не хотел бы испытать на себе. Потому что он истощен чертовски, на грани стоит. Хотя он не стоит даже там. Лежит обессиленный и обезволенный. — Признаться честно, ты первый саб на моей памяти, которого мне приходится так долго и упорно ломать. Ты невероятен, простоял почти четыре дня. Говорят, скот нужно бить до тех пор, пока он не станет послушным, — Юнги дышит тяжело и смотрит уже в никуда, когда Тэхён приближается опасно близко и по щеке ботинком мажет, за собой грязный след подошвы оставляя. Тычет носком сапога и улыбается. Во взгляде превосходства столько, что тошно становится, но голос опять заставляет дрожать. Там металла лютый сплав. — Лижи.       Юнги страшно, и приказ на сознание давит. Ослушаться кажется невозможным чем-то, но он сам не понимает, как так выходит, что его собственное лицо разрезает убитая усмешка с надеждой на скорую смерть. Лопнувшие губы кровят, а по телу вместо крови течёт чистый адреналин, — он потерял всякое чувство самосохранения. В глазах упрямство и да, та хвалёная королевская гордость — источник всех его бед. Он кривится и на ботинок Тэхёнов плюёт, во взгляде пробивается дерзость, улыбка довольная. Ему греет душу сползающее с лица Кима-младшего всякое превосходство. Но ненадолго. Потому что несколькими секундами позже, по и без того грязной щеке, тираничный принц размазывает ещё и слюну, с садизмом пиная потом прям в живот.       Мин стекленеет весь и почему-то истеричным хриплым смехом заливается — ему совсем не больно. Взгляда не отрывает от доминанта, всё заливаясь безумным смехом. У него отказывает здравомыслие, он чувствует, как медленно, но одновременно с тем невероятно быстро, сходит с ума. Ему страшно, но он не может остановиться. А потом его возвращает на землю всё тот же Ким Тэхён. Он зол, опять очень зол. — Моё терпение лопнуло. Не хочешь хорошего к себе отношения, не хочешь нормально — хорошо! Как скажешь! Будет тебе плохое отношение. Я устрою! Посмотрим, как долго ты выдержишь, — он выходит, злобно чеканя шаги. Эмоции лопаются, лава внутри кипит. Юн улавливает краем уха грому подобный голос, полный злобы. — Прислуга, разденьте его, свяжите и отдайте рабам на ночь. — Господин, одумайтесь! Он же Ваш саб! — одна из служанок вдруг не выдерживает, прося пощады за Мина, но принц непреклонен. Он вырывает руку из ласковых мягких рук и повторяет огрубевшим переполненным бесконтрольным гневом голосом: — Продержите его там всю ночь.       Юнги опять совсем не до смеха. Ему в пору рыдать. Он готов умолять, но с губ срывается только невнятные из-за страха звуки уставшей от жизни души. Да, он всё так же ворона. Белая. А их не любит никто, и умирают они от боли, так и не найдя ни сил, ни способа приспособиться к несправедливой природе.