Bondage.

      Этой ночью в замке не спал никто. Это была поистине ужасная ночь. Тэхён не уверен, в какую именно минуту пожалел о собственноручно отданном приказе, но думает, что сразу же, как только немного остыл. Однако, было поздно уже — весь двор стоял на ушах, и никакие стёкла с толстыми каменными стенами не заглушали этих жутких криков, срывающихся на хрипы. В комнате было тепло, но неуютно, и огонь камина лишь усугублял странное чувство дискомфорта внутри. Подушки казались какими-то холодными и жесткими, хоть Ким и знал, что те, если к ним прикоснуться, совершенно точно окажутся тёплыми и мягкими на ощупь. Он встал из-за стола, взяв в руки массивный подсвечник, и подошел к окну. Чёрное небо угнетало, хоть и оставалось прекрасным в своём безоблачном спокойствии. Яркая луна и россыпь звёзд-веснушек завораживали, но оставались незаметными из-за отблесков огоньков, отражающихся на стеклах.       Дверь тихо скрипнула, пропуская внутрь старшего, всё также одетого в будничную одежду, брата. Джин закрыл за собой дверь, и этот тихий щелчок почему-то показался Тэхёну страшным монстром, растерзавшим хрупкую тишину этого, погруженного сейчас во мрак, места. — Ух ты, не спишь? — Джин хмыкнул, опираясь широкой спиной на тяжелую деревянную дверь. — А я-то думал, тебе сейчас снятся самые сладкие сны. Вон какой аккомпанемент из криков предназначенного саба. Шикарно же, нет? Мечта тирана прям.       Джин давил с каждым словом всё сильнее, и слова эти опадали на дно тяжелыми валунами, не давая и шанса всплыть. У младшего страшно болело запястье, а ещё немного сердце, но он виду не подавал, держась всё так же с холодной отстраненностью. Ему было нечего ответить, но что-то в нём лопалось и взрывалось с каждым хриплым вскриком. — Тебе не кажется, что ты, мягко говоря, перегибаешь палку? — Тебе не кажется, что ты, мягко говоря, лезешь не в своё дело? — Тэхён скривился в недовольной гримасе и всё так же продолжил смотреть в окно, стоя с гордо вытянутой осанкой и держа руки за спиной. — Сколько часов уже прошло? — А разве не вечность? — Джин всё не отставал, продолжая давить на младшего брата, но всё же взглянул на карманные часы, тут же удивляясь. — Сорок семь минут. Сорок семь минут, Тэхён! Прекрати это! Даже часа не прошло! Сил моих нет уже, слушать эти нечеловеческие вопли!       С Джина сползает вся будничная жестокость и сволочность, он устало хмурится и всё же отталкивается от двери, подходя к Тэ и тоже обращая взгляд в окно. Ким смотрит в одну точку и крепче сжимает руку на запястье, — он сбился с счёту, сколько раз за это время порывался прекратить всё это, но необоснованная и глупая гордость с самолюбием не давали даже сдвинуться с места. Он не мог признать открыто своей неправоты и отменить приказ. Его решения все непоколебимы и обжалованию не подлежат. — Он не хочет слушаться, это самый ужасный саб в моей жизни. — В таком случае, ты точно так же самый ужасный доминант в его жизни. Я знаю Юнги намного дольше тебя. Его растили как будущего короля, а не как слугу. Но с тобой-то что не так? Твоё отношение к нему безответственно, ты бессмысленно наказываешь и не выполняешь обязанностей. Пойми, Сабы — не рабы. С таким кошмарным поведением ты никогда не добьёшься его признания, только сломаешь. Тебе нужно добиться его уважения и доверия, а не слепого страха, — Джин разговаривал сейчас без масок и наигранности, как брат с братом, а не претендент с претендентом. — Посмотри, я ведь не избиваю Намджуна за малейшую провинность или неосторожность. Я знаю, что всегда могу на него положиться, довериться. И во мне есть уверенность — он меня не предаст. Если ты добьёшься послушания Юнги болью и страхом, сможешь ли ты сказать мне о нём то же самое? Сможешь ли ты сказать это себе?       Тэ злится, его ужасно раздражают все эти разговоры и наставления. — Моего саба изначально нельзя сравнивать с твоим. Намджуна вырастили с мыслью, что даже если он будет доминантом, то всё равно будет служить кому-либо. Его вырастили, указывая на возможность того, что он будет сабом. А у меня какое-то никчёмное создание королевских кровей. Его нужно сломать, иначе он не поймёт.       Джин глаза закатывает, понимая, что брат у него толстолобый и говорить с ним бесполезно. От окна уходит, тяжело вздыхая, и всё же, прежде чем выйти, задаёт волнующий его вопрос: — Тэхён-а, неужели у тебя нигде не болит за него? — взгляд укоризненный. — Тебе что, даже совсем немного не страшно за то, что с ним будет? — Он заслужил. — Никто такого не заслуживает, Тэхён, — головой качает неодобрительно, выпуская плещущуюся горечь наружу. Он правда не хотел озвучивать, но это было последней надеждой. — Знаешь, кого я сейчас вижу в тебе? Нашего отца. Но даже он, мне кажется, не поступил бы так… зверски. — Да? — Тэхён взрывается, рассыпаясь искрами, что голосом полным гнева отражаются от стен. — Не поступил бы? Не поступил бы, Сокджин? Только вот, поступил! Вспомни, что он сделал с нашей матерью! Это было не менее жестоко! Он её… — Вот именно, Тэ, — Джин договорить не даёт, обламывая чужой гнев на полуслове. Он сам держится сейчас едва-едва, чтобы не повысить голос, но лишь вкладывает в свои слова больше силы и яда. — Хорошо, что ты это понимаешь. То, что ты делаешь сейчас — не менее жестоко чем то, что сделал отец.       Конец разговора оглашается громким хлопком двери и ещё долго стоящими в ушах словами Джина. Всё это смешивается с чужими непрерывными криками, которых и не слышно уже вовсе, но они уже там, внутри сидят. То глушат всё, то обостряют насколько это возможно. И давят, давят бесконечно много. В комнате оседает вдруг та самая неуютная тишина, что наполняла немногим ранее это место. Она укладывается на плечи принца чем-то тяжелым невыносимо, что плечи его опускаются под её весом. Он злится снова, на себя и на то, что не может контролировать свой гнев. А секундой позже смахивает с подоконника тяжелый подсвечник, благо свечи уже потухли. Подсвечник падает с глухим стуком на пол, нарушая свинцовую гладь тишины лишь на миг, что злит принца ещё больше. Тэхён ложится на кровать, прижимая к ушам подушки, в надежде заглушить все посторонние звуки, но всё бесполезно — внутреннее внешним не перекрыть.       Всё заканчивается ближе к трём часам ночи, но Тэхён до самого утра не может найти в себе сил выйти из своей баррикады — комнаты, чтобы нанести визит Мину. Как впрочем, не находит и сил за всю ночь сомкнуть глаз, позволяя себе хотя бы лёгкую дрёму. В пять утра он всё же решается спуститься и посмотреть. Впрочем, смотреть там не на что. От парня ничего, кроме оболочки, кажется, и не осталось. Да и та весьма сомнительного вида.       Юнги лежит на холодном полу, ни жив и ни мёртв. Он весь в ссадинах и царапинах, перепачканный в грязи, крови и чужой сперме. Картина жуткая настолько, что у наследного принца холод склизкой змеёй ползёт по спине, и волосы на затылке шевелятся. У Мина в глазах пустынное ничего, пронизывающее иглами тело Кима. Саб не реагирует никак на то, что в помещение кто-то вошел, но вместо того Тэхён ловит осуждающие взгляды слуг и их тихие перешептывания. Он сглатывает подступающий к горлу ком и подходит ближе, стараясь сделать голос более-менее равнодушным: — Мне говорили, ты кричал ночью, — смотрит на растёртые верёвками до крови шею и распухшие запястья, рассыпанные по телу синяки, на содранную местами кожу, разводы смешанной со спермой крови на бёдрах и на ничего собой не выражающий взгляд.       Юнги не реагирует вообще. — Отвечай, когда я с тобой говорю! — тишина. Юн не отводит взгляд, не возводит его к Тэхёну и не опускает к полу. Он себя не чувствует, ему вдруг предательски плевать. У него красные от слёз, но уже ничего не являющие этому миру глаза. Кожу лица стягивает от спермы и засохших дорожек слёз, губы в уголках печет, во рту ужасный привкус, горло нещадно саднит. Он, признаться, не чувствует тела. — Не…на…ви…жу… — губами еле ворочает потресканными, сухими и в уголках порванными. Произносит тихо так, что подойди Тэхён хоть впритык, хоть ближе ещё, всё равно не разобрал бы.       Слышит где-то за границей дозволенного голос своего доминанта, но отвечать не хочется — он чертовски устал. У него верно где-то поломка произошла, но где — он не знает, и теперь весь механизм ни к чёрту. Зато теперь всё стало тихо. Смеяться хочется до слёз, но голос сел. Да и не хочется, на самом деле. Получается только с той частью, которая «до слёз». Снова ложь. Слёзы эти если и есть, то, вероятно, уже не внешние. Ему бы встать, да уйти гордо, показав тем самым, что он всё так же независим и Тэхёну не принадлежит, но пошевелить не может даже пальцем. Больно. Страшно.

Так хорошо.

      Его впервые за, кажется, вечность отпускает то жуткое чувство тревоги, что преследовало его тенью. А быть может, она, тень эта тревожная, наконец, его догнала и поглотила полностью, потому что он не ощущает ничего, но чувствует при этом слишком многое. Он слышит, как душа покрывается изморозью, как эмоции медленно коркой льда застывают. Он кажется самому себе одуряюще лёгким, невесомым, но не ясно, то ли с обрыва падающим, то ли в себе тонущим. Места сломов срастаются некрасиво и неправильно — ломать заново придётся. А ему плевать. Он в пустоту. Он в ничто. Растворяется и снова по крупицам в картину целую собирается. Беспрерывно, постоянно. Больно, страшно, холодно. Безразлично, пусто, тихо. Снова страшно и снова пусто, боль сменяется онемением чувств, пустота пожирает страх, а холод замещается тишиной, что нелогично вообще-то, но Юну не до устройства собственного мира. Он всё равно разрушен до самого ядра.       Его когда отдали, он не поверил сначала, а потом почувствовал. Масляные взгляды обмазывали нагое связанное тело, в котором и так уже не было сил на сопротивление. Они зверьми голодными набросились, терзая и тело, и душу. Он хотел было попросить пощады, молить, чтобы остановили, пока ещё ничего не началось, но его рту нашли другое применение. Его душили собственные слёзы и истосковавшиеся по сексу рабы. Любое касание как плети удар. Его не готовили к такому. Входили резко, били больно. И разом все, и каждый. Сколько их было? Он сбился на седьмом. Лиц не запоминал, они все были полны желания, а в нём вот только страх и паника. У него по бёдрам текло да внутри разрывалось. Сколько его взяли за ночь? Количество раз или человек — неважно, он всё равно не ответит точно. Он кричал. Рыдал. Надеялся на что-то.       Идиот.       В какой-то момент он перестал пытаться. Докричаться. Освободиться. Сопротивляться. Ему просто стало всё равно. Один член сменялся другим, чувство заполненности перекрывало чувство пустоты, а потом наоборот, но и это всё равно, потому что его состояние физическое, наконец, похоже на моральное. Было больно, а потом не было ничего. Было страшно, но и это прошло. Королевское что-то там, что его до этого держало, — он забыл название, простите. Оно в любом случае теперь не про него и не для него — оборвалось и развеялось прахом по ветру. Он чувствовал, как ему пачкают душу, он чувствовал, как его тело его предаёт. Что-то разрасталось горячим всплеском внутри, а потом тянущая боль и снова движения, всхлипы, крики. Он ещё не сдался? Бред. Ох, ему нос разбили, кровь по подбородку скатывается. Кто-то грубой кожей рук её по щеке размазывает, кто-то облизывается. Горло саднит. Он едва не захлёбывается и реальность уже не воспринимает никак. Принимает всё послушно. Как там говорили: «Не сопротивляйся, просто прими, и ты быстро всем надоешь»? Нет? Да?

Неважно.

      Хрипит тихо, от боли или нет — не знает, но и знать не хочет. Всё же наскучил им, или они просто достаточно удовлетворили свои потребности? Без разницы. Он слышит какой-то скрип, а потом тишина. Холодает вокруг. Он глаза закрывает, а вместе с ними закрываются все двери. Он всё ещё чувствует чьи-то руки. Голос размазанный, липкий, тоже стягивает кожу болью. Юнги и рад бы, но не рад. «Мне говорили, ты кричал ночью.»       Хах, говорили. Звук дребезжит неровно, как иголка на пластинке граммофона. Всё в пустоту.

«Отвечай, когда я с тобой говорю!»

      Мин думал, что ответил, но видимо нет. Тэхён зол. Его опять накажут? Ну и пусть. Его тело и так уже… А душа и того хуже. Хочется глаза закрыть и никогда их не открывать больше. Ресницы тяжелые, стальная темнота со скрежетом опускается откуда-то сверху и прямо на Юнги. Шаги слышит ещё одни, а потом голос полный горечи чей-то, но слов уже не разобрать — в ушах гул такой, что не описать и не сравнить ни с чем. Он достиг дна своих тёмных вод. Он падал с обрыва и тонул в себе. А потом просто сдался. И исчез. Стёр своё имя, скрошил свои принципы, разбил всё важное, раздробил всё нужное, испепелил прошлое. Подчинился. Себя уничтожил. Как хотели, как просили. Теперь от него отстанут? Теперь ведь Тэхён будет, наконец, доволен?

Нет.

      Тэхён не рад нихрена. Ему гадко, ему самому страшно. Он проклинает себя, и да. Джин добавляет: — Поздравляю. Ты превзошел своего создателя. Примите мои аплодисменты, Ваше Высочество наследный принц Ким Тэхён, — старший негромко хлопает в ладоши, смотря разочарованно и серьёзно. Там где-то ещё затесалось отвращение в смеси с жалостью, но к чему или к кому конкретно направлено — не ясно. — Это просто шок, — сам в слова собственные ничуть не верит, но говорит всё равно, тщетно пытаясь маску безразличия разваливающуюся держать на лице. — Ничего такого, отойдёт скоро. — Ну да, отойдёт, — язвит, ядом плюётся и по самому больному вновь и вновь. Неприятно, хоть и заслужено. — Только вот куда отойдёт? В мир иной? — давит, давит, давит. Не улыбается, не скрывает, слова выплёвывает. — Помню, ты плакал, когда матушку хоронили. Помню, ты говорил, что отца ненавидишь. Но знаешь, смотрю я на Юнги и вижу — отец вырастил достойную себе смену.       Тэхён губы кривит и хмурится, а потом отворачивается, потому что не в его силах смотреть на то, что натворил, во что саба своего превратил. Сердце больно жалит вина жуткая, пламенная. Он ответить не знает что, крыть нечем. В голосе Сокджина злобы через край, но оно не удивительно, — он прав. Чертовски прав. И это бесит, раздражает и злит. — Развяжите его, отмойте и… в комнату отнесите. И чтобы всё сабы выполнили. Позовите знахарку, и больше никто не касайтесь этого тела. Доволен?       Сам не знает, у кого спрашивает. Но в вопросе этом яда больше, чем во всём Джине, а ещё отчаяньем веет и неуверенностью, что для Тэхёна в принципе не характерно. Он удаляется в покои свои, но голову не отпускают безнадёжно пустые глаза. Его злит треклятая тишина и да, Юнги сломлен. Действительно сломлен. По косточкам разобран. Он был неправ. Мучает теперь что-то, терзает, колет. Кому он задал этот чёртов вопрос? Джину? Едва ли. Юнги, быть может, который не моргает даже? Быть может. Себе? Он думать об этом не хочет.       Картинка с головы не уходит, сознание разъедая кислотой. Мин даже сломленным казался несломимым. Он просто сломался. Сломали, точнее. Чужими руками всё, но через Тэхёна, конечно же. И даже так просто опустел, исчез, но, чёрт его возьми, собой остался. Непроницаемость мазутных глаз вдруг насмешливой показалась. Ким понять не может, не хочет. В дела уходит с головой, оставляя Джина в одиночестве гордом во время обедов. А если и выходит, то за столом разговоров не ведётся больше. Стол, кажется, раза в два-три больше становится в длину. Пища безвкусная, жуёт, не задумываясь. Или, быть может, слишком в мысли свои глубоко уходя. Он не уверен, уже три месяца прошло.       Ужасных месяца. Юнги в сознании вроде, но в себе весь. Всё так же не реагирует ни на что, позволяя обмывать себя и кормить, но этого не осознавая будто бы. Он плавает где-то в воспоминаниях своих, в реальность не выныривая. А если и да, то это тут же слезами и воем, криками от накатывающей боли и вездесущего ужаса, что сознание, словно шарик иглой, протыкает. Он в угол забивается, кричать и рыдать не переставая, а потом иссыхает и снова в себя прячется, засыпая. Он ни слова не произносит и, если насильно в него еду с водой не пихать, ни к чему за день так и не притрагивается. Сидит на кровати, колени к груди прижимая, и смотрит бесконечно долго в одну точку. Тэхён эту картину каждый день теперь видит, а ночью ещё и слышит. На всех это маской усталости ложится, спать не давая. От одного только вида душу дерёт.       Ким в комнату заходит, дверь за собой притворяя осторожно, её не запирают уже как месяц — смысла нет. Юнги не убежит никуда, он сам даже с места не двигается. Окно раскрыто сейчас, и ветер лёгкий по комнате гуляет. Мин всё так же ничего не замечает, находясь глубоко где-то очень, но через секунд несколько лицо его такое же пустое вдруг в гримасе боли и ужаса искажается. Он в сознание снова приходит, в реальность возвращаясь, и тут же криком разражаясь надрывным. Чёрные пустоты глаз тут же наполняются страхом, и страх этот через края льётся бесконечными мольбами: — Не надо! Пожалуйста, не надо! Хватит, не надо, умоляю! Пожалуйста, нет! Не надо_не надо_не надо_нет_пожалуйста_остановитесь_нет…       Слова эти Тэхёново сознание заполняют роем пчёл, символами, буквами, что вдоль и поперёк, что друг на друга заходят, смешиваясь в одно большое и чёрное. На крики эти тут же служанки, саба выхаживающие, сбегаются. Тэхёну в запястье Минки бульдожьей хваткой впивается и умоляет тоже. Не трогать. — Господин! Не стоит его сейчас тревожить! Сжальтесь, Господин! Он не выдержит, молю Вас, Господин!       Ким смотрит неясно и лишь показывает зажатый между двух пальцев листик зелёный, что он несколькими секундами раньше с волос Юна снял. Но сам Мин руками закрывается и всё так же безостановочно хрипло умоляет не трогать его, не касаться, остановиться. Он всё ещё там, среди потных голодных до секса рабов, тело его рвущих на клочья. Парня успокоить пытаются, но он брыкается и от любого звука шарахается. Плачет навзрыд и то на шепот срывается жалобный, то на вой, мало чем человеческий напоминающий. Тэхёну страшно, впервые страшно. Юнги смотрит на него впервые за время всё, и у него сердце удары пропускает, кажется. У кого из них точно, не уверен никто, но у обоих, если честно. От страха. От боли. От смеси нереальной, опасной. Брови на излом, звук удаляющихся шагов, скрип двери. Хлопок. И тишина. Снова.       Тэхён слышит в спину от, всё ещё почему-то не уехавшего Джина, что, кстати, тоже впервые за этот долгий промежуток времени с ним заговорить решил: — Всё ещё думаешь, что не перегнул? Всё ещё считаешь, что заслужено? — младшему кажется, что Сокджин только давить и умеет.       Тэхён думает, Тэхён считает. Брат его прав, конечно же, прав. Он пожалел об этом уже раз больше, чем звёзд на небе, но вслух совсем другое говорит. — Не твое дело. — Отхаживать как будешь? — Не знаю. Никак, — он правда не знает, он правда сожалеет, он правда не думал, что всё так будет. Его жрёт это каждую долю секунды, но опять же знать это никому не нужно, думает. — Сам отойдёт. А если нет, то у меня терпения немного осталось. Буду просто брать его, пока не очнётся и всё. — Или не откинется, — Джин снова тычет носом в то самое, но без улыбки ехидной и ядовитой. На брата не действует всё равно. На часы смотрит, после взгляд на Намджуна, что тенью за ним всегда ходит, глаза переводя и время спрашивая. Парень тут же часы карманные достаёт и отвечает чётко, уверенно, словно солдат. Джин кивает и велит чемоданы собрать, что младший не замедляясь уходит исполнять. Смотрит, как Тэхён то же самое одному из слуг велит и поражается. — Ты поедешь на собрание, когда твой саб в таком состоянии?       Тэ от вопроса этого взрывается, там извержение вулкана. Он кричит и с силой по двери ударяет так, что даже старший вздрагивает, такой реакции не ожидая. — В каком состоянии? Ни в каком? Не жрёт? Не пьёт? — с вопросом каждым голос всё громче и отчаянней. — Не разговаривает? Не реагирует? Да он уже три гребанных месяца в таком состоянии! Какое мне дело?! — врёт, вообще-то, и это Сокджину видно прекрасно. — Сам знаешь, что это одна из важнейших сделок! Собираешься, вот и собирайся! Через полтора часа выдвигаемся!       Джин хмыкает на это, да так и удаляется, оставляя Кима-младшего наедине с самим собой. В комнате Джун заканчивает со сбором вещей, защелкивая чемодан и, несмотря на всю свою внешнюю суровость, выглядит тоже несколько подавленным. Старший подходит к нему и лишь руку сжимает в ладони своей благодарно. — Ничего, господин, мы с ним ещё поборемся. А господин Юнги, он сильный. Ваш друг, пусть и сломлен сейчас, ещё вернётся. А Ваш брат, пусть и запутался, ещё всё поймёт. Я уверен.       Джин улыбается мягко и ладонь крепче сжимает доверительно. — Спасибо, Джун-а. Раз ты так считаешь, я тебе доверюсь.