Bondage.

      Юнги везде преследуют взгляды, те, что пошлые до ужаса и не оставляющие надежды безобразно голодные. Он чувствует, как эти взгляды блуждают по его телу, как они впиваются в него бульдожьей хваткой своей невозможностью отодвинуться от них, так, чтобы хоть пара миллиметров воздуха просочились между ними, но тщетно. Он слышит свои мольбы и крики, они везде за ним, в ушах стоят. Юнги слышит голос собственный, слёзно о смерти молящий. Сначала о смерти, а потом его разрывает болью, крошит, крутит и ломает от собственного страха и просьбы, что, к сожалению, так с языка и не срывается. Не успевает. Он просил остановиться, он просил Тэхёна прийти. Он был бы рад сдаться своему дому каждую секунду своего существования. Он бы взгляд опускал послушно, он бы в ногах сидел мирно, он бы умолял из губ в губы шепотом, только бы если остановил кто-нибудь это безумие.       Юнги даже себе объяснить не может, почему те семнадцать потных взглядов складываются в один ненавистно-притягательный. Он не хочет думать, почему и как случилось так, что ему до сих пор не удаётся взять верх над желанием подчиниться. Да, каждую секунду собственной жизни. Каждый вдох, каждый выдох. Иррационально, неприятно и, чёрт, преданно, чтобы хоть собачка, хоть псина, даже если ему придётся махать воображаемым хвостом или вертеть вполне реальной костлявой задницей. От собственных мыслей страшно, тошно и тут же не хочется. Ему горло давит королевская гордость, которую Тэхён безжалостно топчет. Ему сердце жмёт, маленькое слишком, кажется, для подобного рода противоречий. Ему в теле тесно и хоть вылези из него, хоть удавись, лишь бы только избавиться от чувства этого.       Вокруг слишком пусто, Мин понять не может, где он, но кажется, что нигде. На самом дне, под иловым слоем, насмерть засыпанный воспоминаниями и прочим ненужным, но доставляющим боль шлаком. Ему уже надоело, кажется. Всплыть хочется, но завалило так, что самому не разгрести, в нём до сих пор сил нет, его жрёт что-то. Что-то жуткое и кровожадное, безжалостное, сжигающее само естество. И Юнги смирился только, как его тут же резко за руки из-под обломков вытягивают. Ему жжет, а ещё от скорости режет глаза, блевать тянет. Хочется наружу, но не ясно вовсе то ли вывернуться, то ли вернуться. Ему кажется, он уже. Вывернулся. Теперь понять бы, как вывернутым дальше жить так, чтобы «наружу» ещё и вернуться. Чтобы гордость непотревоженная, чтобы свобода нетронутая никем, чтобы хотя бы себе самому живым казаться. На остальных можно наплевать. Остальных можно игнорировать.       Он в коробке словно бы, в тесном шкафу. Темно, глухо, но пусто одновременно. Ему здесь тесно так, что не двинуться совсем, а ещё до безобразия страшно — воздуха не хватает и чернь вокруг такая, что себя самого не видать даже. Будто глаза ему выкололи. Воздуха не хватает, и тихо слишком. Настолько, что он течение собственной крови слышит поначалу, а после не слышит ничего. А есть ли он сам здесь или тоже часть тесной пустоты непонятного пространства? Доказательств нет.       Он ни сказать, ни двинуться не может и даже дышит с трудом — сомневается, что вообще дышит. Пусто. И неясно снова: пустота вокруг, в нём пустота или он и есть пустота. Страшно, что сама пустота вездесущая; что в нём самом пустота; что он пустота та, вокруг которая, и та, что внутри — пустота. Расползается кляксой чёрной по полу туши и заливает собой листы белые чьей-то души. В голове путаются имена, строки, символы букв, одно занимает место другого, третье смазывается привкусом первого, а второе исчезает и вовсе бесследно. Юнги ничего не понятно, его окутывают спутанные мысли сознания, поглощают секунда за секундой и путают сильнее только, а ему, пусть и вывернутому наизнанку, выбраться бы туда, где он за себя ответить может, где контролирует хоть что-то. Да куда там, смешно. Вокруг расползается что-то совсем нереальное, звёздно-колыбельное, и оно укутывает теплом уюта и треском костра накрывает. Ветра глушит, в себя глубже прячет. Так, что дно вод тёмных — этап давно пройденный, и если вернуться к нему смог, то выбрался почти. Всё вокруг фиолетово-размытое и больше не болит. Тело невесомое, и голову мысли глупые не посещают больше. Ему одурманивающе хорошо, но ещё не совсем, кажется. Где-то на кромке, на грани,  а быть может, за ней, нехорошее чувство прирученной чей-то псиной кости реальности обгладывает. Картина неприятная совсем.

Забыть бы.

      Отдаться бы, окунуться полностью и не всплывать никогда, оглашая тем и победу свою, и крах. Но он не до конца ещё. Его грызёт, там, у ключиц, зудит единственно больно. Чешется так, что сердце себе выгрызть хочется да выкинуть как деталь ненужную. Там всё время больно, колется и чешется изнутри, не достать, но и покоя не даёт. Только оно в сознание возвращает, чувство это странное. Забыть и забыться не даёт, напоминает, что вывернули тебя и вытрясли всё, что можно, что нельзя. Кричит, что пуст внезапно и совсем. Без остатка. И пустота эта теснит, на органы давит. Хоть кричи.       Да, кричать бесполезно и глупо — воды наглотаешься и задыхаться будешь ещё мучительно долго. Ему так хорошо, что вдруг ужасно плохо. Его это грызёт сколько уже? Он не знает. Потерялся. В себе, во времени, в воспоминаниях и образах. Боль и то малое, забыться не дающее, вдруг выгораживает всё остальное, собой всё заполняя, и да — самого Юнги тоже выталкивает. За грань ту, где страшно, где он дуновение ветра по коже чувствует вдруг и касание чьё-то. Сначала тёплым, а потом холодным, металлическим. На запястьях. Собственный крик заполняет уши хриплым и дрожащим. Жутким, сводящим с ума.       Глаза открывает резко, по сторонам глядя, но находит только синюю темноту комнаты и оранжевый островок каминного тепла. Мин некоторое время не понимает даже, где он и что с ним — дрожь бьёт крупная, расходясь по телу парализующим страхом. Он не может вспомнить, чего или кого боится, но ему в один миг голову вдруг простреливает болью воспоминаний каких-то смутных, водой размытых. Там он связан, слаб и переполнен отчаянием. Себя оглядывает судорожно, ничего не находя, зато слыша звук цепей на руках.       Дышит глубоко, руками в волосы зарываясь и пытаясь в голове своей порядок навести. Но бесполезно. Там только звон собственного крика, неясные черты какого-то до боли знакомого лица, взгляд властный, рука к голове тянущаяся и снова крик. Мольбы бесконечные не трогать, перешептывания, чьи-то другие крики, недоумение, листок дерева в пальцах длинных зажатый и туман, снова. Он то ли во сне, то ли выбрался уже, но ему всё ещё тесно в теле, давит и к краю толкает. Лавиной сыплются воспоминания от смерти родителей, поражая заново с той же убойной силой до ядовитого голоса, расползающегося по телу злобой, велящего отдать на ночь рабам. И снова-снова-снова проклятая ночь, что повторилась бесконечное количество раз. Он помнит наизусть, он видит каждое чужое движение, каждую боль, что разрывала изнутри. Но не помнит, сколько раз отключался и в сознание возвращался. А лучше бы наоборот. Сухие цифры в памяти, детали прочь.       Ему дерёт горло, пить жутко хочется, а ещё знобит из-за ветра, что пару минут назад задул огонь. Нос заполняет запах гари, легкие дымом забивает, заставляя прокашляться хрипло. Голову не покидает странное ощущение пустоты и тихого безумия. Он не ориентируется в хронологии происходящего, как, собственно, и в своих мыслях. В комнате нет никого, кроме него, а всё прогретое тепло вдруг снова вымещается холодом ветра, дующего из окна. Всё складывается внезапно мерзко, преотвратительной цепочкой ненавистных событий. Ключица зудит так, что хочется тонкую белую кожу порезать на красные лоскуты, превратив в страшно-кровавое месиво. Кажется, вдруг, что лишь и только это способно подарить ему хоть немного удовольствия, принести радости. Ему не хватает чего-то или кого-то — не разобрать. Взгляд на цепи, руки сковывающие, вдруг падает, и голову мысль посещает внезапная, что удавиться сейчас шанс идеальный. Ему точно поможет, это от проблем стольких разом избавит.       Юн цепь вокруг шеи обматывает длинную, и руки в стороны разводит, горло передавливая. Воздух хватает жадно, сознание размывается слезами накатывающими, но ему так отчаянно хорошо от осознания, что он близок. Что скоро совсем всё кончится, и ему не нужно будет больше страдать. Его топит снова, поглощает и захлёстывает, но с силой новой. Он почти уже, но… Скрип двери проклятой портит всё, — его служанка проведать зашла. На лице её ужас застывает, а в следующую секунду она уже мчится к сабу, пытаясь хватку его ослабить, и кричит, зовя подмогу. Юнги проклинать её готов, когда понимает, что умереть ему не позволят. Всё омерзительно снова кажется, хочется орать, расплакаться, чтобы навзрыд, и умолять убить. Потому что он имя вспомнил. То, что на ключицах природой выжжено. Имя, что ненавистью принца заполняло через край и с тем одновременно желанием неконтролируемым топило. А ещё понял. Что себя не помнит, но помнит, кому принадлежит. Имени своего назвать не может вдруг и внешности не вспомнит, но имя ненавистного хозяина в его голове пожаром горит.       У него времени на любовь не было, а на ненависть слишком много оказалось, да только без толку всё, потому что ненависть эта, какой бы сильной не была, водой о скалы тэхёнова характера разбивается. Мин и не понял, как так вышло, что он тихо плакал снова и умолял о смерти, умолял о том, чтобы ему дали, наконец, закончить этот ужас. Но его не слушали, смотрели с жалостью и, прося прощения, во избежание повторения попытки наложить на себя руки, цепи свободные на тугие, стягивающие руки за спиной, верёвки меняли. Служанка после прощения ещё раз попросила и сказала, что это ради самого Юнги, окно затворила и огонь вновь разожгла. А потом поклонилась и вышла, дверь за собой едва прикрыв так, что в комнату свет коридора прорезался вместе с её голосом: — Бао, когда вернётся Господин? — Должен через неделю. — Что же, будем надеяться, что к возвращению Его высочества следы цепей на шее саба пройдут, и Господин ничего не заметит.       В ночной тишине эти два голоса Юнги слышал вполне отчётливо, но отчего-то они казались ему невероятно тусклыми и прозрачными, словно бы нереальными. Он слышал, как шелестело платье служанки, и как скрипели сапоги слуги, мог представить, как они выглядят, но при том никак не мог поверить в то, что кто-то в этом жутком месте может подумать о его укрывательстве или какой-либо защите. — Что ты несёшь? Ты с ума сошла, Мэй?! Скажи мне, что ты ничего не станешь скрывать от Господина! — А что, предлагаешь первым же делом растрепать ему о том, что его саб не вынес давления и сошел с ума, решив удавиться цепями?! Да он ему житья не даст после этого! А так он живёт себе тихо, и никто его не тревожит, не нужно это Господину знать.       Слуги переговаривались тихо, но Мин слышал всё же и никак не мог понять, зачем это девушке, ведь её совершенно точно накажут за подобное, и, зная Тэхёна, это будет очень страшное и жестокое наказание. — Не смей! От Его величества нельзя держать таких страшных секретов! Он всё равно узнает, и тогда тебе не поздоровится, а я такого не хочу! — Может мне тогда рассказать ещё и про то, что наша с тобой истинность проявилась? Чем не страшный секрет? Он моё, твоё имя тут же своим и переплавит! Хочешь? Нет? Вот и не нужно ему тогда знать ничего!       Они говорили о чём-то ещё, но Юн вдруг почувствовал страшную слабость во всём теле и не заметил сам, как снова погрузился туда, откуда так отчаянно хотел выбраться и откуда, так же, совершенно не хотел уходить. Его более не волновали обрывки чужой личной жизни, что он успел узнать. Его не трогали ни боль, ни воспоминания. Он, кажется, почти достиг того страшного и неминуемого. И надеялся больше не всплывать, потому что теперь его не интересовало ничего, кроме глубин собственного сознания, в которых он медленно тонул и задыхался, не выдерживая внутренних завихрений и течений. Он напоминал сам себе мелкую рыбёшку, попавшую в воды океана, — его безбожно таскало из стороны в сторону, а вокруг плавали крупные твари, что в любую секунду могли проглотить его целиком и даже этого не заметить. Но и это его устраивало, если ему более не грозит ничего, кроме страшных глубинных монстров-воспоминаний. В конце концов, он может забраться так глубоко, что никакие чудовища ему уже не будут страшны, потому как он сам не против уже стать чей-то пищей, если это обещает ему скорую кончину. Боль уже критерий второстепенный, он её много всякой испытал и не страшно теперь, и не важно. Привык.

Однако, ему и этого не дают.

      Вытаскивают наружу снова, так и не давая наглотаться глубинных чёрных вод, в которых под вопрос ставится само твоё существование и на уши давит так, что голова в любую секунду лопнет. Вытаскивают резким ударом двери о стену и голосом раздраженным: — Мне надоело.       В двух словах этих столько всего Юнги непонятного, дарящего новую, ещё неиспробованную боль. К такой привыкнуть кажется совсем невозможным, она волнами накатывает на тело, отбирая право даже на крик. Саб видит, как хозяин его перчатки белые с рук стягивает, откидывая куда-то в сторону, как узел ленты на рубахе оттягивает и как смотрит. Смотрит так, что семнадцать чужих взглядов в один складываются. Взгляд такой, что не оторваться. Такой, что тело пьяным алым заливает напополам с отчаянием и страхом. Микс слишком уж мощный. Юн видит, но пошевелиться не может вдруг. Смотрит на руку, к шее тянущуюся и лишь сжимается внутренне. А потом касание чужое чувствует на себе, взгляд уверенный, холодный и жесткий. И отмирает. Паника тело отпускает и душу захватывает, приказывая вырываться, кричать и рыдать от непонятной, но слишком уж мощной, чтобы не подчиниться, смеси эмоций.       Ким не замечает, в прочем, сильнее лишь запястья, почему-то свободные и от верёвок, и от оков, сжимая и в кровать тело вдавливая. Шею целует, языком по венкам ведёт, к ключицам спускается, проходясь и по имени, и по клейму, о котором Юнги забыл вовсе. Он ниже опускается, уже выпуская руки и рубаху расстёгивая. Кто-то из слуг кричит, истерично умоляя прекратить, цепляясь за локоть Тэ, но тот отбивает чужие руки, поворачивается, злобным взглядом сверля, и всем выйти приказывает голосом таким, что ослушаться — смерти подобно. Мин руками лицо закрывает, себя не контролируя и снова в ту ночь страшную возвращаясь. — Не надо! Не надо! Уйди! Ненавижу! Ненавижу тебя! Исчезни! Ненавижу! — слова сыплются одно за другим, всё громче, отчаянней и от слёз размазаней всё больше. Он проклинает своего доминанта и не замечает вовсе, что тот более не делает ничего.       Юнги волю эмоциям даёт полную, вскидываясь взглядом злобным, криком хриплым и словами-мечами. Набрасывается на Тэхёна с кулаками и останавливается лишь тогда, когда вдруг понимает — в нём нет ни грамма силы, ни доли эмоции. Он только что выплеснул всё до капли. Всё, что грызло, что снедало, что выживало его из собственного тела. Под ним Ким лежит, глядя равнодушным металлом, не обращая внимания на то, как по лицу его кровь и из носа разбитого, и с губ течёт. Висок кровит, скулы тоже в кровь. Лицо всё в ссадинах, но совершенно равнодушно, в отличие от полной эмоций гримасы на лице Юнги.       Мин дышит тяжело и на костяшки сбитые смотрит, сам не понимает, но рукой своей чужую кровь смазывает с лица принца. Ему вдруг так странно много внутри, что теперь грудь распирает от наконец-то нашедших выход эмоций, а не от гниющей пустоты. Проходит целая, кажется, вечность, прежде чем Ким тело тощее с себя скидывает, встаёт, перчатки с полу подбирая, и выходит, за дверьми говоря кому-то: — Давно так сделать нужно было. А мне всё «не нужно», «не надо» да «сломается». Идите, прорвало любимчика вашего. А дел-то только и всего — из себя вывести, да побить себя немного позволить. Подготовьте мне купальни и, мать вашу, выходите уже это создание.       Юна не отпускает всё ещё что-то, но легче становится на целую вечность. С него словно бы груз неподъёмный сняли. Он расслабляется почти, лишь слушая, что там за дверьми. — А что дальше с ним делать прикажете? — Отмойте, он там весь в крови и соплях своих, смотреть противно. После выдайте ему одежду прислуги и больше меня по поводу него не тревожьте. Он мне более не интересен. Пусть станет обычной прислугой, хоть какая-то польза от него будет. — Но… — Что-то ещё, Мэйлин? Мне нужно повторить? Или у тебя есть какие-то возражения? Я приставил тебя к нему, а теперь делаю одним из вас, не более. Просто отмой его и найди ему работу, хоть помощника из него своего сделай — мне плевать. Лишь бы попусту по замку не шатался. Вопросы? — Н-нет, Ваше Высочество. Как скажете, Ваше Высочество.