Bondage.

      Мысли путаются. Откровенно говоря, уходя от Джина, что-то в Юнги болезненно сжалось. Ему было плевать на то, как развлекается старший, заставляя вроде бы совсем уж бессердечного и сурового Тэхёна скакать под его дудку, плетя какие-то цветочные веночки. Всё, что его волновало — его жизнь.       В последнее время он стал чувствовать себя несколько лучше. Однако всё его раздражало. Ему всё ещё казалось, что тело его уродливо, и потому форма, которую ему сшили служанки по приказу доминанта, казалась дико неуютной. Они были сделаны из богатых тканей, щедро украшены и открывали вид на какие-то слишком хрупкие бледные ключицы, будто нарочно показывая всем и каждому, чей он саб. Ему постоянно хотелось прикрыться. За то время, что он находился в замке, он совершенно отвык от вычурных одежд. Теперь они были ужасно неудобными и тяжелыми, слишком броскими, пусть и как обычно приятными на ощупь. Каждое утро его начиналось с посещения служанок, укладывающих волосы в аккуратную причёску и наряжающих его словно в дорогую куклу.       Его коробило подобное сравнение, но иначе как игрушкой в руках Ким Тэхёна он себя не ощущал: его наряжали в то, во что прикажет нарядить принц; ему подводили глаза сурьмой, пудрили и румянили кожу, оставляя ежедневное ощущение неснимаемой маски на лице. Шуга шел по коридору, беспорядочно разглядывая высокие потолки и тяжелые шторы коридоров, пока случайно не наткнулся взглядом на зеркало. Он долго смотрел в своё отражение и не мог понять, что именно его смущает. Ему казалось, что он упускает в нём что-то смертельно важное, а потому блуждал взглядом по собственному телу, отчаянно пытаясь найти ту самую, не дающую ему покоя, деталь. Когда он, наконец, нашел то, что искал, по спине его пробежал холодный липкий холодок паники.

Ошейник.

      Он всё время смотрел на кожаный ошейник и не замечал его, будто бы шея его абсолютно чиста. Юн не понимал, как мог забыть о том, что всё это время шею его опоясывает эта удавка. Дыхание его вдруг участилось. Чернь кожи ошейника била по глазам контрастом рядом с фарфоровой кожей, под которой вились нити сине-зелёных вен. Он громко сглотнул, тут же чувствуя, как кадык упирается в прочный материал, и постарался более не спускаться взглядом ниже. Но и это не дало ему результатов. Он уже которую минуту рассматривал одно острое, будто лезвие, имя на своей коже. Буквы буквально вспарывали пергаментную кожу своей отточенной чернотой, рассасываясь где-то глубоко внутри. Рядом стояло клеймо-напоминание, безупречно стирающее из сознания Юнги всякие больные и глупые мысли о побеге из этого места. Сейчас оно уже почти никогда не напоминало о себе и казалось даже чем-то эстетичным — аккуратный круг с личным гербом Ким Тэхёна.       От мысли, что что-то подобное оставляют на дорогих чайных сервизах из фарфора высшего качества, ему стало не по себе. Метка эта будто точно указывала на то, что теперь он принадлежит только Южной части королевства, и куда бы он ни попал, его, вероятно, вернут. Или он прославит королевство как «отличный материал». Во всяком случае, именно так его назвала строгая грузная женщина в первый день его пребывания в академии. Чем-то она напоминала ему ту противную женщину, притащившую его в эту страшную страну. Она точно так же, как и Маргарет тянула к нему свои полные пальцы, приподнимая лицо за подбородок. — У него высокое качество, — сказала она тогда, после чего заглянула Мину в глаза. — Но характер. Он всё портит. Этот саб точно не ограненный камень. Алмаз. Сложно с ним будет. Материал дорогой, но проку нет, если он не поддастся обработке. Так и останется драгоценным, но не пригодным к использованию. Что ж, придётся хорошенько поработать, — хмыкнула она, после чего вновь обратила на него своё внимание, — назови мне своё имя. — Мин Юнги,— вдруг посмотрев ей прямо в глаза, ответил он. — Это не твоё имя! Ты его ещё не заслужил! — злилась женщина. — Говори то имя, которым тебя наградил хозяин! — Меня. Зовут. Мин. Юнги, — вновь упрямо прочеканил бывший принц. — Это моё единственное имя.       В голосе его читались надменность и непокорность. Он не знал этой женщины и не собирался рассыпаться перед ней в бесконечных услужливых поклонах. Она ни коим образом не вызывала в Мине чувства уважения или страха, какой он испытывал порой, когда глядел на Кима-младшего. Женщина прищурилась, и уже в следующую секунду воздух разрезал звук удара. Щека Юна больно пульсировала, а глаза застлали выбившиеся с причёски волосы. — Запомни раз и навсегда, Мин Юнги, — она будто прожевала и выплюнула его имя ему же под ноги, — твоё единственное имя то, что даст тебе хозяин. Хозяин твой — будущий король Южного королевства. С того момента, как ты принадлежишь ему, забудь про то, что у тебя когда-либо вообще была фамилия, а так же своё аристократическое прошлое. Ты не заслуживаешь даже того имени, коим тебя уже наградил Господин Ким Тэхён, но смеешь называться так, как вздумается! «Юнги» ты станешь тогда и только тогда, когда как следует выслужишься перед своим хозяином, и он сам решит тебе даровать данное когда-то родителями имя! А до тех пор ты не более, чем «Шуга», хоть и этого, я считаю, для тебя много.       Слова женщины больно резали душу хлыстами, разрывая её от обиды. Они до сих пор, по прошествии уже двух недель, больно ныли где-то в районе сердца. И, действительно, глядя в зеркало, он понимал, что не видит там человека, чьим именем все двадцать лет было «Мин Юнги». Сейчас на него смотрела не более чем жалкая измученная оболочка, в которой почти не осталось даже малых крупиц прежнего характера. Он себя почти источил о попытки не сломаться. В сердце его вновь медленно начала пробуждаться хандра. Он более старался не перечить той женщине, держа свою желчь при себе, и пытался учиться быть сабом.       Когда мерзкая дамочка сказала ему, что отныне он обязан проводить свои ночи в одной комнате со своим Господином, того чуть не вывернуло от одной только мысли об этом. Теперь он должен был соблюдать скучные формальности, приносящие самолюбию бывшего принца колоссальный урон. Ему не полагалось заговорить прежде, чем того захочет или разрешит Тэхён, так же он не имел прав прикасаться к своему «хозяину», пусть и сам не горел желанием делать это. В этом правиле его скорее возмущал тот факт, что сам Ким мог сделать это в любое время, без права на отказ со стороны самого Юнги.       Ах, простите, он «Шуга».       Сладкое имя отчего-то горчит на языке. И одному только Богу известно, каких усилий ему стоит откликаться на это имя. Признаться, он пренебрегает некоторыми правилами. Потому как теперь он не имеет право отзываться на «Юнги», опять же до тех пор, пока сам Ким Тэхён ему этого не позволит. Одна только мысль, что каждое его действие должно быть прежде одобрено его доминантом, наводила внутри немыслимые по своей глобальности беспорядки. Однако, иногда он забывался и выполнял всё, что ему скажут на какой-то грани автоматизма, когда уже и не важно ничего, если живёшь. Ну или существуешь.       К нему иногда заходила Мэй, но теперь она непривычно называла его Господином тоже. Слышать от неё подобное обращение отчего-то казалось даже оскорбительным, но мысли эти Шуга держал при себе. Теперь она не сокращала его имени до приятного «Шу», используя только полную форму. Она приносила ему еду, меняла его постель и делала всё то, чему ещё совсем недавно его учила. А после лишь рассыпалась в реверансе, быть может чуть менее глубоком, чем при принце и уходила из комнаты, не поднимая на Мина взгляда без дозволения и надобности.       Теперь Шуге всё нужно было записывать в блокнот, который ему выдали в академии. Вести дневник не было для Юна чем-то новым, но после долгих пустых дней также казалось непривычным. Он не выпускал его из рук и записывал всякую мысль, что посещала его голову. Там уже были несколько зарисовок углём, которые он позволял себе иногда делать. Всё это отчего-то должно было помочь принять ему себя и сделать из строптивого парня послушного сладенького саба, готового доставить своему хозяину удовольствие всякий раз, как тому этого захочется. Но у Юнги даже сквозь все пытки и избиения, которым он тайно подвергается каждые несколько дней для профилактики во всё той же академии, желания подчиняться не возникает.       Он чувствует всем телом не успевающие заживать синяки, рассыпанные по бёдрам и пояснице. Каждый из них пульсирует и тянет, а ещё болит дико каждый раз, как Мин касается их хотя бы едва. Тэхён не знает ни про один из них. И к счастью, не ложится рядом в кровать ни в первый, ни во второй, ни в третий день. Он, кажется, и вовсе не спит, потому что когда бы он не просыпался, всё, что он видел — сгорбившегося над документами доминанта. Правда, один раз он случайно застаёт его, уснувшим под деревом, во дворе.       У Юнги в душе вечная меланхолия. Заевшая пластинка граммофона. Она тянет один монотонный звук, искажая все прочие во что-то некрасиво-непонятное, и мажет по ушам неправильными тональностями. У него там внутри полное отрицание своей сути и неприятие себя как такового. В одно из тех «профилактических избиений», во время которых он должен понять всю прелесть наслаждения, что приносит его телу боль, ему кажется на несколько секунд, что он забыл свою фамилию. Та просто будто бы рассеялась, как прах по ветру. И это пугает до чёртиков, на самом деле. Он лихорадочно вырывается и повторяет громким шепотом бесконечное «Мин», словно бы молитву. За что получает ещё порцию боли, конечно же. Ему почти физически больно от страха потеряться в себе снова и выхода не найти. А может то всё синяки, оставленные в поучительных целях. Он не знает. Более того, он не понимает кому пытался внушить то самое «Мин», вливающееся в уши тысячи раз подряд. Он почти плачет от осознания, что если не теряется в себе, то теряет себя.

Гордое «Мин Юнги» стирается до безликого «Шуга».

      Впрочем, наверное, и от этого есть свои плюсы. Ведь если глаза зажмурить до пятен черти дери какого цвета, забыв свои первые и последние двадцать лет жизни, то всё не так уж плохо. То он всего лишь кукла, которую приятно наряжать, трогать и, в перспективе, натягивать на свой член. Юну такие перспективы не нравятся от слова совсем, ему бы физический контакт сократить до нуля. Но «Шуге» это должно нравиться. Он всё ещё идёт по коридору, когда в нос ударяет запах травы и душистых цветов.

Он всё ещё ничего не понимает, когда его разворачивают резко за плечо и поцелуем жадным в ближайшую стену впечатывают.

      Он сопротивляться пытается честно, когда чувствует чужой язык у себя во рту, но всё тщетно как-то. У него перед глазами плывёт, и руки ему не подчиняются. Где-то в груди у него пожаром всё вспыхивает. Тем, что пьяно-алый и неконтролируемый. Едва он вспомнит или объяснит, как и в какой момент сам начинает отвечать, ища своими губами чужие. Они сбивают углы и бока, ударяясь о стены и в итоге путаясь в шторах. Те, кажется, срываются с петель, но, Юнги или Шуга, — сейчас ему это отчего-то чертовски неважно, — этого не замечает. Он путается не только в шторах. Он путается пальцами в чужих пшеничных волосах, путается в ощущениях пальцев на синяках, прячущихся за одеждой.       Его просто вдруг захлёстывает волной неконтролируемого возбуждения, он впервые сдаётся чему-то дикому и неправильному внутри себя. Ему кажется, что его не существует, образ напротив расплывчат предельно и собираться в чёткую картинку не собирается. У него минута за час и час за вечность, но ощущение странное — он готов умереть прям здесь, если вот так. Если мокро и исступленно. — Сладкий…

Когда он открывает глаза, то вдруг ничего не понимает.

      С него вдруг сходит прочь всё наваждение, уступая место тому прежнему. От осознания ситуации перед глазами мутнеет и обрывается. Ким отрывается от острых ключиц и ловит во взгляде страшное непонимание в смеси с разочарованием. В себе самом кажется. Его отчаяние захлёстывает, потому что теперь истёрлось и «Юнги» тоже, оставаясь ярким отпечатком где-то чуть повыше ошейника. Он теперь таким не существует. Есть только именем на запястье. Принц, рождённый подчиняться своему Хозяину. Смех, да и только. Он всё ещё не верит, в обрывочные клочки только что произошедшего. У него губы пухнут от жадных поцелуев-укусов и уже наверняка расцветают засосы на пергаментно-тонких бледных ключицах. Он недоверчиво и рассеяно глаза на дома поднимает, только сейчас, кажется, осознавая, что не в коридоре уже — в комнате Тэ на кровати лежит. И Ким настроения своего, в отличие от Шуги, не менял.       У Юнги от одного взгляда на Тэхёна всё сжимается внутри. И не ясно вовсе, от удовольствия и предвкушения или от желания впиться ногтями в его горло. Мин не знает, чего больше хочет: шею свернуть своему дому или в ногах ползать его же. В нём снова просыпается неистовая ненависть. Такая, что на грани фантастики. В нём вновь желание подчиниться и всеобъемлющее неугасающее чувство, ломающее Юна изнутри. Ему кажется, что ненависть и есть желание, а желание и есть ненависть. Что все чувства его к Ким Тэхёну — одно и то же. Пусть все и взаимоисключающие. Его буквально на части изнутри рвёт, скручивая органы в тугой узел, от всего того, что у Мин Юнги к Ким Тэхёну. Это больно до остановки дыхания, но в нём всегда будто бы эти два чувства боролись. Его всегда иррационально сильно тянуло к объекту самой сильной в мире ненависти.

Можно он в ноги?

      От собственной мысли обрывается что-то и, прежде он понимает что-то, уже позорно на колени опускается, пусть Ким его и не просил. Ему стыдно, и он взгляд отводит, вниз его ещё более позорно опуская. Дикие мысли о подчинении захватывают одна за одной. Ему кажется, что он сходит с ума, жмурится, но сил в себе не находит. Не то что подняться, оторвать хотя бы взгляд от рассматривания ковра.       Тэхён смотрит на это удивлённо, но после улыбается самодовольно и к столу подходит. Долго копается там, что-то ища, а после снова к Мину возвращаясь. Через несколько секунд запястья саба опутывают тяжелые браслеты-грузы, не дающие свободно руками двигать. — Смотри на меня, — голос Кима невероятный, завораживающий и пугающий до чёртиков.       Юнги против воли взгляд поднимает и более оторвать его от своего доминанта не может. Принц же нагибается и лицо чужое за подбородок приподнимает, большим пальцем нажимая на нижнюю губу. Шуга отвернуться хочет, но приказ оседает где-то внутри приятным послевкусием, и он не может даже шевельнуться против воли своего дома. Сглатывает тихо, всё больше увязая в полном власти взгляде напротив. — Знаешь, сладкий, — Тэхён шепчет просто, но у Юнги всё внутри переворачивается от этого обращения. — Я слышал, что в одном из государств, находящемся чёрт знает где, к старшим принято обращаться «Хён», в знак уважения к тому, что тот прожил дольше на пару лет. Не знаю почему, но мне это понравилось, Хён.       Тэхён с издёвкой обращение своё выделяет нарочито издевательским голосом, в то время как Юн от этого весь содрогается внутренне. Его бьёт от этого «Хён» крупной дрожью, но в голосе дома всё ещё столько неприкрытого ехидства и чувства собственного превосходства, что никаким уважением там и не пахнет. Тэхён шепчет почти в самые губы, и Мин чувствует его дыхание на них. Всё это имеет на него какой-то бешеный эффект, и один только Бог знает, сколь трудно ему даётся не дышать сейчас. Потому как если он начнёт дышать, то на выдохе с его губ точно слетит тихий, ласкающий Киму уши стон.       Принц улыбается, слабо прикусывая чужую мочку уха и повторяя ядовито-сладкое в своей насмешке «Хён». Он тянет его на разные лады и усмехается в мокрый поцелуй, оставленный на шее, когда всё же снова ловит полупьяный стон саба. Ему хочется его, чертовски хочется. Давно и долго. Каждую проклятую секунду его здесь существования. И он чувствует, что тот, пусть и не признаёт, хочет тоже. Джин не прав был чертовски, потому что Юнги не нужны никакие венки.       Он нуждается в твёрдой руке своего доминанта.       Тэхён тоже учится. И готов сейчас благодарить того чёртова доктора, на которого у него нет управы. За совет. И кто бы знал только, что лучшее лекарство от сабдропа и есть он сам. Он не верил долго, что стоит саба поцеловать настойчиво, как тот маслом в руках расплавится, забывая все свои барьеры. Но хорошо, что всё же рискнул. Ким улыбается самодовольно, оставляя последний поцелуй на плече и отстраняется. Ему этого хватит, а самому сабу дальше опасно пока. Он ещё не готов. С рук грузы медленно снимает, отмечая про себя, что вещь всё же хорошая, и вновь в ящик стола убирает. Ему вдруг доставляет нереальное удовольствие сползающая с лица Шуги рассеянность и наполняющиеся ясностью глаза. Он смотрит на него сверху вниз и напоминает: — Ты можешь уже встать.       На Юнги будто бы кадку воды ледяной выливают. У него сердце колотится бешено и дыхание рваное. Он чувствует, как его тело всё ещё немного трепещет от уже прошедших касаний, требуя новых. Одёргивает себя и губу закусывает едва не до крови. Где-то на дне плещется отчаяние от осознания, что тонкий лёд его самообладания только что дал большую трещину, и теперь он совершенно беззащитен.

Прежде всего от себя самого.