Bondage.

      Юнги не думал, что будет так. Не представлял, не предполагал. Ему кажется, такое вообще едва ли кто смог предсказать или предугадать. Наверное, в нём что-то устало, сломалось под давлением реальности, натиском тяжелого груза страданий и пережитой боли. Но он всё равно не думал, что всё обернётся так. В любом случае, сейчас ему не до этого. Сейчас он плавится маслом сливочным под напористым взглядом Тэхёна.       У него всё внутри трепещет, сжимается до нереальных размеров, а потом так же раздувается и лопается, выходя наружу с несдержанным выдохом-стоном. Весь он словно бы рассыпается и на секунду будто бы вовсе прекращает своё существование. В его сознании всё сосредоточено на одном взгляде. Предельная концентрация, беспредельное чувство. Его кроет. В нём изморозь трещинами пошла, он теряется, и бежать бесполезно — не успевает. Лёд характера истончал и сначала прозрачным стал, обнажая всё то, что за собой прятал, а потом рухнул совсем, оставляя робкую хрупкость обломков.       Он никогда не замечал за жестокостью этих безбожно чёрных глаз чего-либо хорошего и сулящего ему счастья. Он вообще ничего в них не замечал, кроме власти и насмешки. Ким Тэхён самая большая его загадка, сундук с несчастьями, реликвия, несущая смерть. Но этот взгляд. Юнги не знал тогда, что всё будет так.       Шуга он или Юнги?       Не важно вовсе, потому что в любом случае они оба принадлежат жесточайшему человеку из всех, кого он встречал.

Шуга он или Юнги?

      Он и тот, и другой одновременно. Он и невинность, и порок, он преданность и предательство в одном флаконе.

Шуга он или Юнги?

      Он чёрное и белое, он всё и сразу. Он ненависть и непокорность, он гордость непомерная, он одно сплошное желание и противоречие. Он две грани одной эмоции и безграничный будто бы вовсе. Понятия размывает, сознание злые шутки играет, и он не знает, кто он сейчас в руках доминанта. Он Шуга или Юнги? Игрушка или человек?       Взгляд реальный настолько, что дыхание перехватывает. Воздух выходит, пузырясь, но ему тот и не нужен вовсе. Потому что льды тронулись, и топить стало ужасно совершенно. Руками тянется куда-то, стремясь разорвать молочную пелену пустоты перед глазами, но у границ невидимых ловит краем уха строгое и властное: «Я не разрешал», а потому отдёргивает тут же себя и сначала не знает, куда спрятать дрожащие от волнения и напряжения пальцы, а потом с толчком новым вовсе про их существование забывает.       Из головы мысли прочь, там ветра гуляют холодные, как голос чужой, у него на ключицах отпечатанный. Этот оттиск или штамп, — он не уверен, — горит огнём, но ему мало. Он готов шептать, сбиваясь на хрипы, он готов умолять, но в голове вдруг бьёт набатом осознание: ему не давали права голоса. Это с ума сводит, он за гранью бесконечности, хуже наркотика и лучше яда, хотя одно и то же все — Сахар.       Сбивчивый темп, он задыхается от нехватки собственных чувств, а потом от ощущения знакомой широкой ладони, давящей на ошейник. Тот больно впивается грубой кожей, выбивая с искусанных губ остатки самообладания. Он потерян совсем, хочет больше ощущений, хочет дальше за грани. И это, право, странное чувство. У него в голове каша из собственных эмоций, месиво из боли и желаний, сладкое запретное для него удовольствие. По гордости топчется собственной, не понимает ничего. Прямо в эту секунду он знает только одно — он нуждается в этом.       Нуждается каждую неделю, день, час, минуту. Он хочет нуждаться в нём каждую секунду, пеплом с небес прямо в руки осыпаясь. Так, чтобы насквозь, чтобы прожгло всё его естество, чтобы за жизнь собственную страшно, чтобы себя не чувствовать.       Это так прекрасно.       В какой момент до его ушей долетают собственные стоны, в какой момент всё расплывчатое и гладкое оборачивается острыми шпилями контраста эмоций? Он не знает. Чёрт, он ничего не знает. Не знает где он, что с ним, кто он. В голове только выцарапанное поломанными ободранными ногтями «Ким Тэхён». Он не может сопротивляться, не имеет права. Не может не довериться, не в состоянии противостоять ни ему, ни себе, что самое страшное. Но он этого и не хочет, а это уже кажется проблемой куда страшнее. Границы предельно размыты, чувства предельно остры. И прямо сейчас он чувствует каждой клеткой собственного тела, каждый толчок внутри себя, каждое внутреннее болезненное эхо наслаждения.       Чёрт, он где? Он не помнит, как это началось, но сейчас слишком поздно и ему вдруг слишком хорошо. Глаза напротив впиваются в кожу, в собственное имя. Он тонет или парит? Чувствует себя жалкой пылинкой под этим взглядом, но ему это жутко приятно. Вот прямо здесь и сейчас. Новые эмоции, новые чувства, ощущения. Что-то по губам горячее мажет, не контролирует себя. Отвечает. Стонет.       Наверное, это его крах, крах его гордости, его характера. Он уничтожен, растоптан, его перемололи. В нём ни мысли о неподчинении, сейчас у него иная точка зрения, и может это просто природа берёт своё, а может это в нём только что что-то сжалось до невероятных размеров, треснуло, лопнуло, размазалось, словно ладонью по свежему портрету провели. Он не помнит, когда всё дошло до этой точки, и может да, природа всё, а может и он сам. Устал сопротивляться, вырываться. Это всегда было его слабостью, его грехом.

Ким Тэхён оказался его зависимостью.

      И это вовсе не Юнги так решил, так решил сам Тэхён, наверное, а он его ослушаться не смог. Его характер смазался и отпечатком свежих красок на руке остался. Кожу тянет от засохших полосок крови, но не больно. Он задыхается собственными стонами в чужие губы, но ему чертовски приятно. Запретно, должно быть, потому что всё, что можно и нужно никогда так невероятно приятным не бывает. Оно непременно гадко и больно и, ему больно, вообще-то, но больно-хорошо. — Можешь сказать, — голос чёткий полосует душу.       Слишком громко для тишины, слишком тихо для правды. Там вечность целая, кажется, проходит, прежде чем он, Мин Юнги, вообще что-либо понимает. И ему это слишком тяжко даётся, он размяк весь, растворился сахаром в чае, расплавился в какую-то субстанцию безумно сладкую. Голос чужой пусть и чёткий, но сбитый с ритма, рваный от собственного тяжелого дыхания. И сколько они так уже? Чёрт, он не знает. — Тэхён, — шепчет не то в полубреду, не то в полусознании. Чувствует на себе липкое, горячее и контрастом то самое сбитое дыхание куда-то в ключицы.       Взгляд путается в ресницах напротив, и, о, чёрт, он никогда не замечал этой родинки. Да и зачем вообще ему это было замечать? Они же… А что они? Что с ними не так? Он помнит, плавится, тает. Всё путается, всё смешивается и меняется. Калейдоскопу такие узоры неподвластны. В глазах темнеет всё, он чувствует, как зрачки расширяются так, что радужки не видно. Голова кружится от нехватки чего-то. Он забыл, что там ему необходимо жизненно, потому что он не живёт и не существует. Он пыль под этим взглядом, его видят насквозь. — Можешь коснуться.       С ним так щедры, и это подкупает. Не замечает сам, как тянется тут же, руками за шею к себе притягивая, заставляя доминанта слушать сорванный стук сердца и оборванное дыхание. Его судорогой кроет и потому отпустить не может. Сильнее, быстрее, ближе. Внутри расползается что-то горячее, но горячее это странно мысли остужает, и да, он уже почти вернулся, но всё ещё пыль, всё ещё нет его. Он всё ещё ничего не знает, а в его голове нет ни единой мысли. — Ты можешь кончить.       И всё тут же взрывами, звёздами, стонами. Небывалое удовольствие, нереальное наслаждение. И ему разрешили, он имел полное право. Он имел полное право, потому что ему разрешили, его не наказали.       Тэхён выходит, с тела чужого сползая. Во взмокшие волосы у виска целует и отстраняется. Нагое тело его саба перед ним невообразимо красиво, и ему ужасно идут все эти цветущие синяки, ему ужасно подходит россыпь мелких шрамов по телу. Весь Шуга у него невероятный, кажется. Приторно сладкий сейчас в своих невозможности и нежелании сопротивляться. В руках обмякает, расслабляется и доверяется, кажется, чуть не впервые на его памяти. Принц, то есть уже молодой король, чьим подарком было запретное и недоступное до этого момента тело, подхватывает легко и несёт в ванну. Внутри разливается странное тепло, и он слышал, что сабы после окончания сессии невероятно послушны и мягкотелы, но чтобы настолько, он и не представлял.       "Сабы рождены для заботы", — говорили ему в детстве, но он только сейчас понял о том, что это не сабы заботиться должны о том, чтобы угодить, а доминанты. Потому что он никогда столько нежности и ласки в этом строптивом человеке не видел. На его щеках до сих пор играет мягкий румянец, а сам Тэхён всё ещё слышит чужие стоны. Ким обмывает тело такого невероятно хрупкого сейчас Юнги, протирая аккуратно, после чего надевает на него длинную ночную рубаху и снова так же мягко на руках тащит в спальню. Там служанки уже суетятся, завершая последние штрихи. Грязное бельё уносят и уходят, будто бы их тут никогда не было.       Тэхён впервые чувствует ответственность за собственного саба и не может не отметить, что тому всё же пошли на пользу те уроки. Укладывает на кровать аккуратно и рядом ложится. Юн сейчас распаренный, не брыкается и не кусается. А ещё, к удивлению младшего, сам льнёт и позволяет себя обнимать. КимТэ думает, тот, верно в сон провалился и неосознанно это делает, но ему приятно. Будто бы кто-то впервые смог в душу посмотреть и не только — притронуться. — Это… подарок, — тихий голос вырывает нового короля из мыслей, там на него почти в упор осознанным взглядом смотрит Юнги и, Господь Бог свидетель, от этой картины сердце пропускает пару ударов. От Мина пахнет странным умиротворением, спокойствием и уютом. —В день рождения… положено…       Глаза закрывает и позволяет о себе заботиться. В голосе пытается лёд держать, но не получается. Тэхён сглатывает чуть нервно и облизывает пересохшие губы. Картина столь завораживающая, что взгляда не оторвать.       Юнги не думал, что будет так. Он думал, что удержит ситуацию, зайдёт совсем не глубоко, но ему вдруг оказалось по самое горло. И от всего этого дыхание спёрло, но он сам эту спичку зажженную бросил, дав пламени разгореться. Он сам всё это позволил и теперь горел. Горел под этим взглядом, позволял тревожить угли собственных чувств. И почему-то впервые не чувствовал себя грязным. Вдруг Мин подумал, что впервые за всё время в нём не плещется пожирающая его изнутри ненависть. Тёмные воды на миг отступили и показали своё дно. Там оказалось не так глубоко, как Юнги казалось. Хотя он бы утонул всё равно.       Глаза закрывает и дыхание выравнивает, ему поразительно спокойно и тихо прямо сейчас, в руках самого страшного в его жизни человека. Ему невыносимо хорошо сейчас в руках убийцы собственных родителей. Эта мысль тревожит, но её отчего-то недостаточно, чтобы разогреть тлеющую ненависть внутри, и та тухнет, её водой словно бы залили. Юнги не смотрел, но чувствовал. Чувствовал, как сейчас им любуются, как чужой взгляд медленно скользит по его волосам, по бледной коже, залитой лёгким смущением, по расцветающим отметинам на теле. Но это не опасно, он чувствует это тоже. Головой ворочает, укладываясь поудобнее. И даже с закрытыми глазами видит движение чужого взгляда, тихую улыбку. — Я, — не знает, зачем это говорит, — не скажу тебе, что ты не жесток, и что я тебя простил, — голос тихий, вкрадчивый, шероховатый, но внутри оседает слабое ощущение того, что его слышат. Его слушают прямо сейчас. — Даже не надейся услышать этого от меня. Ты тиран, деспот и бессердечное чудовище, — Юнги и сам не знает, кому больше это напоминает: ему или же всё-таки себе. — Как скажешь, сладкий, — Тэхён после сессии тоже устал, а потому соглашается. Он ведь это и сам знает. — Я не сладкий, — почти засыпая, говорит, в нём вновь всё те же нотки неподчинения, но Тэхёну это даже нравится сейчас. Ведь старший из объятий не выпутывается и всё так же расслаблен. — Как скажешь, — усмехается тихо, непривычно беззаботно, — сладкий. — Я не сладкий, — всё не унимается, на своём настаивает и в вообще-то опасные игры играет. — Горький, — Ким идёт на поводу, разрешая своему сабу немного покапризничать. — Я не горький, — звучит даже как-то немного оскорблённо. — Как скажешь… — Юнги глаза про себя закатывает, заранее зная, что сейчас скажет его доминант, и потому более не сопротивляется совсем, признавая, что проиграл этот раунд, — сладкий.       Мин глаза закрывает и про себя повторяет: «Только потому, что у него праздник». Новоиспеченный король засыпает раньше, успокоенный тем, что его саб лежит совсем рядом, в его надёжных объятиях. Но сам Юн не спит. Он устал и расслаблен, но лишь смотрит непроницаемым взглядом на Тэ, уходя куда-то вглубь своих воспоминаний. Они Джина проводили ещё с полтора месяца назад, однако диалог их до сих пор вертелся в голове Шуги. — Зачем тебе всё это? — младшему правда интересно. — Быть может, я просто пытаюсь жить, — Джин усмехается как-то сухо и даже немного горько. — А может я решил убить Тэхёна самым жестоким способом, из тех десяти, что я смог придумать. Или я хочу стать единым правителем всего королевства и быть счастливым вместе со своим сабом. Меня некому судить, Юнги, ведь я и сам не знаю своих целей. — Ты сказал, что у тебя есть десять способов. Не слишком ли много для одного человека? — Это Тэхён, ты же знаешь, — смотрит взглядом вовсе не живым, затасканным и измученным. — Мне кажется, сам сатана придумал бы не меньше способов его убить. Обычно я могу придумать около сотни способов чужой смерти, но для своего обожаемого брата у меня есть только десять. — И какой же из них самый жестокий?       Джин молчит недолго, засматриваясь на холодное солнце, запутавшееся в смоляных чёрных волосах Шуги, но после иронично отвечает: — Ты, Юнги. — Ты не мог знать, что я был рождён, чтобы стать сабом Тэхёна! — его чертовски злит нахальная улыбка доминанта, он в своих словах уверен. Это бред и абсурд. — Зато я мог предположить, что ты рождён быть сабом. А дальше дело везения, — он не может понять, что за странная грусть поселилась во взгляде напротив. И почему она вовсе не хочет выветриваться. — Как видишь, демоны на моей стороне. — Ты ведь в действительности неплохой, я точно знаю. — Может быть и так, но я, к сожалению, слишком ненавижу свою кровь. В нашем роду нет любви. Ни к себе, ни к другим. Королевство Ким ждёт прекрасный закат, Мин Юнги. — Ты хочешь уничтожить собственное королевство? — Я хочу его освободить от страшного прошлого, дав ему прекрасное будущее. Если для этого мне придётся стать в чьих-то глазах чудовищем, — я готов. — К чему такое самопожертвование? — не узнаёт совсем, перед ним будто бы какой-то незнакомец. — Я не стану играть в твои игры, Джин! — Поздно, ты уже в них играешь. И что бы ты ни сделал, это будет лишь шагом в одну из продуманных мной до самого финала сторон, — улыбку тянет, хитрую, но невероятно грустную отчего-то.       У кареты его уже ждёт Намджун, и потому он разворачивается, уходя прочь. Однако, Юнги кричит почти, вопросом своим наивным совсем останавливая: — С чего ты взял, что я — самый жестокий способ для убийства Тэхёна? — Он назвал тебя Шугой, — щурится, пытаясь разглядеть что-то, а потом улыбается совсем уж как-то искренне. — Разве всё уже не предельно ясно? Всё дело в сахаре, мой дорогой друг. В сахаре. Мой брат вовсе не расчётливый, он — сплошь эмоции. Если его что-то злит, он тут же срывается; если ему больно, он язвит и брыкается. А если что-то ему дорого, он тут же награждает это сладким именем. Сахар в наше время роскошь, но для него это не просто что-то дорогое. Для него это что-то бесценное.       Эти слова заседают корягой в его памяти и тревожат постоянно. Некстати ему вспоминается то смазанное и странное, где Тэхёна угощают леденцом, что приготовила ему мать. Он сглатывает вязкий комок слюны в горле и смотрит снова. Смотрит на тирана, деспота и бессердечное чудовище. Чудовище, что отчего-то не перестаёт называть его сладким. Чудовище, что назвало его Шугой. И это странно, страшно, непривычно. Всё скидывает на глупую усталость. Глаза закрывает, теперь уже точно проваливаясь в сон. Он ничего не понимает, но обязательно разберётся. В нём всё ещё раскиданы камни углей ненависти, но почему-то ему впервые кажется, что те разгорятся не скоро. Он ни черта не знает о своём грёбанном доминанте, но ему впервые за долгое время не снятся кошмары. Юнги не думал, что будет так. Не представлял, не предполагал. Ему кажется, такое вообще едва ли кто смог предсказать или предугадать. Возможно, это просто усталость. Но что-то в нём шепчет голосом Джина. Разве не ясно?

Всё дело в сахаре.