Bondage.

      Тэхён просыпается и не верит. Собственным глазам. На его вытянутой руке спит его саб. И это чертовски странно. Его грудь мерно вздымается и так же спокойно опускается. Его мягкие чёрные волосы рассыпаются коротким смоляным водопадом по смуглой руке Тэхёна. Вечно пролегающая между бровями складочка сейчас разглажена. Весь он словно бы безмятежен, и Ким не может перестать смотреть. На молочную мягкую кожу, играющую контрастами с вспухшими полосами после вчерашней порки. Рядом едва заметное клеймо, но Тэхёну видно. Он ничуть не сожалеет о том, что сделал это. Даже если это было больно. Даже если кто-то осудит. Он осматривает последствия их ночи и думает, что теперь его саб, вероятно, ещё несколько дней пролежит в кровати, показывая только самые мягкие свои черты характера. Сабы иначе и не могут.       Сейчас ему кажется, что они проделали большую работу, после которой всё должно стать лучше и легче. Но и времени прошло не мало.       Он смотрит и на следы укусов Деймоса. Они затянулись и превратились в небольшие вмятины на коже. Об этом Тэхён не жалеет тоже. Он не жалеет ни о чём вообще, кроме, пожалуй, изнасилования. Там он, пусть трудно признать, перегнул. Он смотрит на россыпь синяков на бледном тонком теле, на проявившиеся гематомы. Шуга, видно, очень замотался, раз спит в его объятиях так крепко. Мысль о том, что сабу банально комфортно, и прямо сейчас он чувствует себя защищенным, даже не посещает чужую голову, хоть и теплится где-то в глубине души хрупкой надеждой. Ким Тэхён смотрит на тихо сопящего Мин Юнги и вспоминает последние несколько месяцев их жизни.       Юнги спал в его кровати, но не высыпался. Тэхён не раз ловил на себе безмолвные взгляды старшего. Мин был тихим, пусть и забавно нервничал да психовал каждый раз, когда Тэ просил назвать его Господином или Хозяином. В такие моменты черноволосый тут же весь кривился, крепче сжимал в руках кожаную обложку дневника, а потом посылал своего Господина и Хозяина ко всем чертям, какие только существовали в аду. Однажды, КимТэ может поклясться, он видел, как у саба дёргался глаз, когда он пытался заставить себя выговорить обязательное обращение.       Каждый раз, как Юн появлялся в поле зрения принца, Ким не знал, что он к нему чувствует. Казалось, что ничего. Он просто смотрел и понимал, что этот саб ему принадлежит. Как, например, ему принадлежал тот шкаф в углу, который он купил у лучшего мастера королевства Чон ещё несколько лет назад, или, как ему принадлежало всё остальное в этом замке. Он просто знал, что Юнги его, и что Юнги он не отпустит. Ему всё ещё хотелось его ломать и владеть каждой его мыслью в голове. Ему всё ещё хотелось его, вывернутых наружу хрипов подчинения, теперь даже больше. Он хочет сильнее, громче. Хочет, чтобы пощады просил, чтобы помнил. Помнил, кому принадлежит целиком и полностью. Помнил, в чьих руках теплится его жизнь.

Мин Юнги стоял перед ним на коленях.

      Этот чёртов саб. Тэхён знал, как это простое с виду действие топчет чужую самооценку, и сколь унизительно оно было для Шуги. Тэхён знал, что всё в роли сабмиссива для этого человека было унизительным и оскорбительным. Он был готов переносить избиения ногами, но не терпел пощёчин. Ким Тэхёну достался действительно непростой нижний. Он был чертовски красив и столь же опасен. Он не желал носить ошейников и преклоняться перед хозяином. Он не хотел, и это его убивало. Это было невероятно. Юн встречал любой приказ агрессией и жгучей обидой в глазах.       Он прекрасно знал, что на собраниях в городе Королей сабы своих Господ сидят у кресел, в то время как хозяин располагается в самом кресле. Это было сложным испытанием, Тэ чувствовал. У него было несколько постоянных сабов под ошейниками, но никого из них так не задевали обычные приказы, указывающие на принадлежность к роли в жизни. Они могли быть чуть смущены, многих всё это даже радовало. Но любое, даже незначительное унижение в сторону Мина затрагивало самые его чувствительные части самоуважения. Тэхёна это забавляло, и он представлял себе, что же будет дальше, если саб его взрывается агрессией даже от предложения пересесть к Киму на колени.       Что странно и забавно, по мнению самого КимТэ, так это то, что сам он ещё ни разу не применил по отношению к сабу словесных оскорблений, способных, он знал, ранить куда больше, нежели физические. Хотя, казалось, что для Мин Юнги словесным оскорблением являлась собственная сабмиссивность. Он не называл его скотом, как то часто происходило с Реном и другими его сабами. Мин Юнги не терпел по отношению к себе никакой деперсонализации или пажизма. И ему, кажется, было совершенно плевать на то, что он и есть тот самый паж, раб и невольник. Однажды Тэхён в шутку попросил у Юнги подать ему чашку с чаем, и, он готов поклясться, по глазам старшего было видно, что он был готов вылить этот чай доминанту на голову, разбить чашку и вспороть ему горло осколком. Просить завязать шнурок на ботинке Ким не стал даже в шутку. Хотя, пожалуй, он попробует это позже. Когда-нибудь, думает Тэхён, глядя на спящего саба, он заставит его наполнить себе ванну и вымыть всё тело, как ещё буквально этой ночью с уставшим сабом делал он сам. Он заставит Шугу вытереть его тело полотенцем и обернуть в халат, заставит сделать массаж. Эти мысли казались ему столь привлекательны, пусть и были невинны, что начинали возбуждать.       Ким Тэхёну хотелось увидеть воочию, как крайне горделивый человек Мин Юнги, превратится в податливого и послушного Шугу. Казалось, что весь он вдруг стал сплошным фетишем, кинком принца. Ему хотелось, чтобы Шуга буквально душил его в объятиях, конечно же, с разрешения доминанта. Тэхёна буквально окрыляла и опьяняла одна только мысль о том, что он может сделать из саба что угодно. Он может его сломать. И он до сих пор этого желает. Желает, чтобы тот отдал всю власть над собой, и хоть мебель, хоть животное. Ночью он видел это в глазах Юна. Он видел, что тот, пусть неосознанно, но был готов подарить Тэхёну удовольствие даже ценой передачи абсолютного контроля над своим телом.       Принц хотел, чтобы, пусть через вывернутую наружу душу, через гордость и тысячи собственноручно выстроенных табу, в голове Юнги укоренилась мысль о том, что он его собственность. Тэ хотел, чтобы Мин его боялся, но при том, чтобы всё так же бессовестно спал, когда он сам уже проснулся. Но сейчас ему можно. Сейчас он вымотан, и у него, наверняка, болит всё, что может болеть. В этом сомневаться не приходилось, ведь вчера его саб отдавался ему так, будто от этого зависела его жизнь, и если Кимом не будет замечена хоть малая часть этого самопожертвования, он сгорит со свету.       И в это не верилось даже самому, теперь уже, королю. Ведь ещё несколько месяцев назад он уходил спать куда угодно, только не в собственную кровать, чтобы показать, что понял свою ошибку и теперь пытается идти навстречу. Прошло около двух недель, чтобы он смог лечь рядом, отчего сон саба стал в край чутким и плохим. Он то и дело вскакивал, его пугало столь близкое нахождение Тэхёна рядом. И КимТэ, честно признаться, не сказать, что понимал, какие непонятные метаморфозы должны были произойти в голове Шуги, чтобы однажды неуверенным шепотом попросить у доминанта себя обнять, тут же добавляя, что это только на один раз. Наверняка, ему понадобилось немало смелости, чтобы пойти на этот отчаянный, по собственным меркам, шаг.       После, Тэхёну не приходилось более ущемлять себя в удовольствии обнимать хрупкое тело. Во всяком случае, Юнги более не возмущался и не сопротивлялся, когда чувствовал на своём боку чужую ладонь. Хотя в первый раз объятия были мало чем похожи на спасительные. Казалось, именно они и стали причиной того страшного ночного кошмара, заставившего саба кричать от фантомных болей и страха. Ким Тэхёна это напугало многим больше. Ему впервые доводилось видеть столь хрупкую организацию и шаткую эмоциональную восприимчивость. Весь Шуга будто бы был соткан из эмоций и неподчинения. Но всё, что сейчас наполняло его саба, было сонливое спокойствие. Он слабо чувствовал собственную руку, на которой уютно расположился Мин, но это отчего-то не вызывало в нём привычного недовольства. Это словно было чем-то правильным. Именно к этому стремились, именно этого хотели.       Киму было смешно вспоминать крайне смущенное выражение лица Юна, когда его очередным заданием стало физическое сближение. Он был готов шипеть, брыкаться и кусаться, отвоёвывая сантиметры личного пространства, которого у него не было. Ему просто нужно было лечь в кровать нагим, но это вызвало проблем намного больше, чем, казалось, вообще могло вызвать. Старший нервно елозил, ему было некомфортно и неприятно, он вздрагивал от каждого шороха, ворочался и не мог найти себе удобной позы. Тэхёну не оставалось ничего, кроме как приказать лежать смирно и пообещать, что не притронется к нему и дюймом своего тела.       В середине ночи тогда прозвучало неловкое мычание, кряхтение и покашливание, после чего он всё же выдавил из себя сконфуженное, смятое и почти неслышное: — О… н… кхм… не мог… — бывший принц всё никак не находил слов или находил, но не мог заставить себя их озвучить, отчего мялся ещё больше. К тому моменту, КимТэ уже прекрасно понял суть и содержание чужой просьбы, но решил, что пока его саб не наберётся сил и храбрости озвучить её, он ничего не станет делать. — Не могли бы Вы… я хочу… мне… — это откровенно смешило принца, и он еле сдерживал себя, чтобы не разразиться смехом прямо на месте, так как понимал, что если всё же не сдержится, то саб вообще никогда себя не пересилит в этом вопросе. И вот Шуга всё же собрался, зажмуриваясь и смущенно тараторя необходимые слова. — Не могли бы Вы меня обнять?       Тэхён не знает, что Мину далось труднее: произнести эту глупую фразу или признать, что он привык засыпать, чувствуя спиной тепло чужого тела. — Нет, — тут же улыбнулся дом, отворачиваясь на другой бок, но всё же замечая осоловелый взгляд старшего. — Я же обещал, что не притронусь. Не буди меня более по таким пустякам. В следующий раз ты будешь наказан за это.       КимТэ был не серьёзен, но постарался не показывать этого. Через несколько секунд ему в спину ударила чужая пятка, а ещё через несколько секунд саб сдёрнул одеяло и удалился из комнаты прочь. Наутро принц нашел его в соседней открытой спальне. Она была холодна и не прогрета, потому Юн кутался в несчастное одеяло всеми своими силами. — Иди в комнату. Здесь холодно, ты заболеешь, — откуда-то из подушек раздалось недовольное бурчание, отдалённо напоминавшее собой «пошёл к чёрту, я тебя ненавижу».       Кажется, Юнги правда был оскорблён до глубины души тем, что его так глупо наказали и подловили. Киму так и не пришлось повторять, было достаточно постоять несколько минут в проходе, чтобы увидеть, не выдержавшего пристального взгляда доминанта Шугу, раздраженно удаляющегося обратно в покои. Мин многого хотел и не мог попросить ввиду своей непомерной королевской гордости, родившейся на свет, кажется, раньше самого парня. Пиком его эмоционального напряжения стала взаимная мастурбация в качестве задания сближения.       Юн упорно отказывался заниматься этим в присутствии слуг и средь бела дня. И одному только Богу известно, сколько силы воли он приложил, чтобы не лягнуть Тэхёна, когда тот в шутку повалил его на кровать и начал оглаживать чужой пах. Кажется, им требовалось смотреть друг другу в глаза, Тэхён не помнит точно. Зато помнит выражение лица. Он видел девственниц, что выглядели порочней в этот момент. Он видел шлюх, что выглядели скромнее. Это была невероятная смесь стыда и удовольствия. Мин то и дело норовил отвести взгляд, но, чёрт, он был жутко уверен в собственных действиях. Его рука ритмично двигалась, давила и нажимала где и когда надо, умело размазывая смазку по стволу. И вот теперь уже Тэхён не представлял, сколько ещё ему нужно терпения, чтобы не взять саба насильно прямо на месте.       Всё между ними было будто бы на потеху наследнику. Юнги всё так же красиво одевали, мыли и стригли по усмотрению Кима. Он был красивой мраморной куклой с холодными глазами. Пугающе красивый и опасный. И отчего-то очень целый. Он был упрямым, и это становилось самой большой его проблемой. Тэхён более не наказывал его просто потому, что ему этого захотелось. Но однажды сам Юнги решил, что более ему ничего не угрожает, позволяя себе то, чего не позволял себе даже Джин. Он потерял всякий страх, плеснув вино прямо в лицо дому, назвавшему его подстилкой короля Южного королевства. Вино тогда некрасиво стекало по морщинистому лицу уважаемого господина, с которым оговаривались детали будущей сделки. Договор так и не был подписан, а Мину пришлось принять порцию заслуженной боли.       Юнги смотрел на вымоченные ивовые прутья со страхом в глазах, кончики его пальцев чуть заметно подрагивали. Он понимал, что он не сможет избежать наказания, потому как в этот раз он виноват сам. Мин опускал глаза вниз или отводил взгляд в сторону, пытаясь не смотреть на раздраженного Тэхёна и жирного ублюдочного мужика, в которого чуть ранее и выплеснул ту воду. — Чего ты ждёшь? — голос был так редко сердитым и в этот раз не властным, но очень грубым и холодным, заставляя чуть вздрогнуть от интонации.       Он принялся снимать с себя одежду, так и не поднимая глаз. Если честно, что-то в Тэ колыхнулось, когда он увидел всполошенный страхом взгляд Юна. Всё в нём будто бы молило пощады. Пощады, которой Тэхён не мог ему позволить. Ким заставил встать его на колени у кровати и вытянуть руки, тут же фиксируя их двумя увесистыми браслетами тяжелых оков. Он нервно сглотнул и уткнулся лицом в ткань кровати. Тэхён не спрашивал. Тэхён бил.       Он слышал, как Юнги всхлипывал в такт ударам. Видел, как тот вздрагивал от каждой волны боли, прошивающей его тело. Ким знал, как бить так, чтобы саб прочувствовал максимум боли, он не частил с ударами, позволяя волне дойти, прожечь и заставить кричать. Принц понимал, ему нужно показать, что бывает за подобные выходки. Нежная кожа тут же вспухала, а не ободранные розги легко вспарывали её до крови, тут же обжигая спиртом, в котором вымачивались ветви. КимТэ видел, как его саб дрожал от боли, с каждым ударом всё больше напрягаясь и тем самым лично ужесточая своё наказание. Он сжимал кулаки, они впивались в металл оков. Тэ почти уверен, у старшего темнело перед глазами от боли. Мин Юнги получил заслуженные десять ударов, после чего остался в комнате один. Униженный и дрожащий от сковывающих его страха и боли.       После ему приходилось ещё несколько раз прибегать к наказаниям, даже если это значило, что после Мин будет снова пугаться, злиться и не позволять себя касаться. Тэхён смотрит бесконечно долго на то, как солнце путается и теряется в чёрных волосах и изредка подрагивающих ресницах. Он не знает зачем, ему просто не хочется тревожить саба. Неделю назад им пришлось приехать в центральный замок королевства, потому как у правящей династии намечалось сразу несколько праздников: совершеннолетие Ким Тэхёна, свадьба Ким Сокджина и их общая коронация. Был организован невероятный по своей роскоши и вычурности бал, на который были приглашены все главы и все принцы с нескольких континентов, вся знать присутствовала на этом мероприятии.       Тэхён был облачён во всё чёрное, потому как нёс траур по погибшей невесте, но этот отпечаток мрачности ничуть его не портил. Ким мимолётно оглядывал гостей, пытаясь найти собственного саба среди прочих людей. Тогда в его голове всё прокручивался тот момент, как он нервно сжимал его плечи и вкрадчиво говорил: — Слушай сюда. Запомни: пока мы находимся в главном замке, не смей отзываться на «Шугу». Я запрещаю тебе быть Шугой, пока мы находимся здесь. На это время, не важно, насколько долгим или коротким оно будет, я возвращаю тебе твоё имя. И с этой секунды не смей отзываться на какое-либо другое имя кроме Мин Юнги.       Он помнил, как с силой стискивал чужие плечи, то и дело легко встряхивая их. Это было утро дня коронации и, совместно с тем, его совершеннолетия. — Вы идёте на большой риск, возвращая мне не только имя, но и фамилию, потому что это значит, — старший нервно сглотнул, поднимая на Кима взгляд, — что вы отказываетесь от меня, как от саба.       Этот испепеляющий нутро взгляд собственного саба. Кажется, Юн сам не верил в то, что слышит и говорит. — Именно. В день коронации ты будешь не более, чем просто Мин Юнги, и все твои решения будут принадлежать только тебе. В день коронации тебя никто не накажет и не осудит. И даже если ты уйдёшь, тебя никто не бросится искать. Ты можешь выбирать сам. Потому что в этот день ты не будешь Шугой, — Тэхён усмехается чему-то своему грустно почти, — если в этот день ты уйдёшь, ты больше никогда не будешь Шугой.       Едва ли Юнги понимал, почему всё это происходит, потому как сам Ким не смог бы сказать, что его заставляло отпустить того, кого он так долго стремился сломать. Что-то в нём сжималось, когда он понимал, что на балу будет вся семья Минджу. И если так, то пусть. Он найдёт себе другого.       Но он смотрит чуть настороженно, скользит взглядом по толпе, отмечая и невероятно красивого Пак Чимина и абсолютно расслабленного Чон Чонгука, танцующего с какой-то из знатных девиц. Он видит опущенный в пол взгляд Намджуна и зажмуривающегося отчего-то слишком грустного Джина. Он видит Чон Хосока, пришедшего с новым сабом. Он видит ненавистную женщину и отца, которого боялся даже больше, чем ненавидел. Он видел всех, замечал семью несостоявшейся супруги, но нигде не видел того, кому отдал этим утром имя. — Что же… — смотрит непроницаемо и вовсе будто бы забывает, где находится, — значит, так тому и быть.       Он не знает, что его так… Огорчило? Быть не может, глупость и вздор. Одежду поправляет и более эмоций не выражает. Лишь смотрит иногда на то, как Джин не выпускает из рук чужую ладонь. Ладонь Ким Намджуна, конечно же. Где-то неподалёку крутится его супруга, все сыплют поздравлениями и пожеланиями, но никто не верит ни в одно из них. Лицемерные растянутые фальшивым добром на пол-лица улыбки, лживые взгляды. Ким Тэхён привык, но его тянет прочистить свой желудок и промыть уши с глазами, потому как от этой патоки и грязи его тошнит. Всё проходит смазано, и никто из тех, кто должен торжествовать, не торжествует. Они оба просто натягивают на лица такие же улыбки, пуская гостям ответную пыль в глаза. Рядом с Сокджином Намджун.

Рядом с Тэхёном никого.

      Он теперь совершеннолетний и на его голову водружают тяжелую корону. Он теперь правитель Южного Королевства Ким. В зале где-то мелькает Рен. Но видеть фаворита нет никакого желания. Длинные речи церемонии, пышные платья и неудобные костюмы, все почести прошли. Кто-то уезжал, кто-то продолжал лихо отплясывать на балу и увлекать в чувственный вальс дам и кавалеров. Сам Тэхён лишь устало удаляется в комнату.       Ему не описать своих чувств и своих эмоций, когда он увидел, сидящего на подоконнике Мина. Чёрная шелковая лента мирно лежала рядом, а сам саб смотрел в окно, разглядывая огни фонарей и запряженных лошадей. Он молчал, когда смотрел в окно, и точно так же продолжал молчать, когда обратил свой непомерно гордый, полный силы и уверенности взгляд на, теперь уже, короля. На губах его цветёт какая-то ироничная усмешка. — Значит… — у Тэхёна слова застревают в горле, — значит так?       Юнги подходит к нему тихо, аккуратно и осторожно, смотрит снизу вверх и едва шепчет: — Значит… так.       Когда Ким выныривает из своих недавних воспоминаний, то понимает, что Мин уже не спит. Старший смотрит осознанно, головы не поднимая с руки. Глаза в глаза, предельно честно. — Это был мой выбор, чтобы ты знал. Ты меня не подчинил и не сломал, — он, видно, несколько волнуется, но взгляда не отводит. — Я пошел на это сам.       Тэхён вдруг вспоминает собственные слова, улыбку тянет слабую, почти незаметную. — Как скажешь, Мин Юнги. Как скажешь.       Он смотрит нечитаемо и чуть хмурится, то ли от боли физической, то ли от вечной душевной. Его имя всё ещё с ним. И в этом главная его проблема.