Bondage.

      Тэхён смотрит пронзительно долго. Молчит. Не знает, что чувствует, глядя на удаляющуюся спину собственного саба. Он пытался сконцентрировать всё своё внимание на скрипучем голосе пожилой королевы, но стоило ему увидеть, как мягко и уверенно лежала рука Пак Чимина на плече Мин Юнги, и как рефлекторно и, наверняка, незаметно для самого себя старший чуть расслабляется, все слова женщины тут же выпали из головы. Сам он не заметил, как сильнее сжал ладонь на чужом ничуть не нужном плече. Не знает к чему, но отчего-то задумывается, как эта сцена выглядела для Юнги. Рен тихо шипит под боком от грубой боли, прошивающей всё его тело. Он тоже саб, и, быть честным, отдых ему нужен даже более, чем Шуге. Но Тэхёну это было глубоко равнодушно.       Его взгляд был обращен на дверцу кареты, за которой скрылся саб. Король успокаивал себя мыслью, что это правильно и поможет ему уберечь себя от верной смерти. Эти мысли бились о черепную коробку и опадали в груду таких же глупых и пустых иллюзорных утешений. — …писала нам письма, где рассказывала о вас и своём слуге, — он медленно собирал в своём сознании смысл рассыпавшихся перед ним слов. Женщина, не прекращая, лепетала о своей ненаглядной принцессе. Это было столь омерзительно для Кима, что он едва сдерживал себя от презрительной гримасы. Ему хотелось спросить, для чего она рассказывает ему всё то, что он и без того знает, и на что они надеялись, отправляя собственную дочь в жерло кипящего вулкана, но на всё он лишь продолжал держать на лице железную маску. — Она описывала его как черноволосого статного начитанного юношу с необыкновенно бледной кожей и алогубой улыбкой. Она рассказывала, что он невероятно умён, учтив и красив, а также надежен, и потому она доверялась ему как себе самой, ведь никогда прежде не встречала столь отменного пажа. Она… Она называла его Шугой, — когда со сморщенных губ женщины слетело это имя, по телу КимТэ пробежался лёгкий холодок. Все эти описания заметно насторожили молодого господина, но он всеми силами старался не подать виду, всё крепче стискивая чужое плечо. По встревоженному и дрожащему взгляду стоящего рядом саба было заметно, сколь помрачнел взгляд Тэхёна. Прямо сейчас он пытался понять, сколь скользкая оказалась тропа, на которую он ступил, и как можно устоять в этой ситуации. — Мы хотели бы встретиться с ним лично, в наших интересах узнать у него каждую деталь, каждую подробность этой страшной трагедии.       В молодом правителе нервными огненными рывками вверх от живота к горлу подкатывала жуткая злость. Он стоял на грани ярости. Как же ему хотелось повернуть время вспять и самолично свернуть, раздражающей даже после смерти, принцесске шею. Он горел желанием переломать ей каждую кость тела, искрошить их в порошок, и, он мог поклясться, в его глазах синим пламенем огненной геенны горело желание расправиться с мерзкой женщиной самым жестоким из всех возможных способом. Краем глаза он заметил, как король Пак задёрнул шторку в окошке повозки. И пусть ему теперь всё это страшно не нравилось, он почувствовал лёгкое облегчение от мысли, что ничего не пойдёт по плану этих людей. Потому что он не намерен проиграть ни в этой, ни в какой-либо другой войне. Сейчас собственное решение, пусть и давило на сознание тяжелым грузом, казалось единственно правильным. Столь же отвратительно правильным, как рука Пак Чимина, невесомо обнимающая Юна.       На несколько секунд он закрыл свои глаза, тут же ослабляя хватку и выпуская из плена сжатых пальцев измученное плечо саба. Кто бы только знал, сколь ослепляюще страшная ярость кипела в каждой клетке его тела. Кто бы только знал, сколько сил ему понадобилось, дабы оторвать собственный взгляд от медленно отъезжающей кареты, а после придать улыбке некую скорбящую мягкость, а глазам учтивую грусть. — Я очень сожалею, — с его языка чуть не сорвалось ядовитое «что не убил её сам», но он вовремя смог одёрнуть себя, положив ладонь на собственную грудь и чуть приклонившись перед пожилыми королём и королевой. В голосе его играла лёгкая, кажущаяся искренней, тоска, в то время как внутри его всего обуяла ненависть, — это большая потеря для всех нас. Я знал её не долго, но этого времени было достаточно, чтобы я успел полюбить её всем сердцем. Что же до этого слуги, — ничего в нём не выдавало фальши, а лживые слова легко вливались сладкой патокой в уши родителей умершей наследницы. — Когда мне довелось узнать об этом ужасном происшествии, я не сдержался, потому как был страшно разгневан. И даже сейчас, стоит мне вспомнить об этом, мне трудно держать себя в руках. Мне жаль, но Шуга мёртв. Я лично убил его, а слуги закопали его тело в саду. Я решил, что раз он допустил это, то должен расплатиться собственной жизнью.       Он предложил пройти им в замок, выражая выдуманную скорбь всеми возможными способами. Пожилые правители долго и задумчиво осматривали то его, то рядом стоящего саба, выискивая намёк на нечестность, но после лишь улыбнулись и согласились, следуя за фигурой южного короля. Минки шел рядом, и Тэхён ни секунды не сомневался в том, что этот парень впитал в себя всю информацию до последней капли. Взгляд его чуть переменился, и теперь Ким мог немного расслабиться. Рядом с ним находится один из его лучших фаворитов. Замки и слуги всегда хранят самые страшные секреты своих хозяев, а этот саб когда-то был приближенным кого-то из очередных королей мелких государств. К счастью, он оказался хорош в постели и умён по жизни.       Сумрак быстро опускался от небес к земле, и в замке зажигались тысячи свечей. Тэхён откланялся в комнату тут же, как закончил приём пищи, забрав с собой и покорно сидящего в ногах Рена. — Ты понял свою задачу? — голос его был глубоким, он отражался от стен и оседал в сознании молодого парня. — Как только мы вернёмся в замок, ты должен выкопать кого-нибудь из сада. Мне плевать на то, насколько бледна будет его кожа, его волосы должны быть чернее ночного неба. Позаботься об этом. Ты должен предупредить слуг, а потому ты отправишься в замок уже сегодняшней ночью, я прикажу экипажу охранять тебя и доставить в замок за самые короткие сроки. Когда семейство Минджу переступит порог моего замка, каждый слуга должен выполнять свою роль беспрекословно. Все должны знать легенду и жить по ней. Все они должны знать, что Шуга мёртв, ибо смерть стала его наказанием, а ты есть и был моим фаворитом, моим королевским сабом. — Но… — Заткнись, ничтожество, никто не спрашивал твоего мнения! — Ким отвесил ему звонкую пощечину. — Собирай свои вещи и через три часа следуй к карете.       Парень держался ладонью за горящую щеку и не поднимал взгляда на своего хозяина. По скулам его рассыпался лёгкий румянец. Он закусывал нижнюю губу, стараясь успокоить бушующее сердце, но стоило только королю смерить его раздраженным взглядом, как он тут же почувствовал это своим телом и удалился из комнаты прочь, неловко столкнувшись в дверях со старшим из Кимов.       На смену сабу в комнату вошел Джин. Он с лёгким, явно наигранным, удивлением проводил взглядом Рена. — Смена приоритетов? Так быстро вернулся от нового к старому. Неужели он настолько хорош, что ты решил продать своего истинного и отдать место рядом с собой какому-то безродному созданию из маленького глупого королевства, которое ты сожрал за сутки?       Тэхён напряженно молчал. Здесь он не на своей территории, пусть это место когда-то формально и являлось его домом. — Я лишь избавился от обузы. Он мешает мне, — Тэхён смотрит глаза в глаза, это противостояние между ними продолжается не первый год. Сейчас в нём всё ещё плещется гнев и ярость, сейчас он способен собственной ненавистью разорвать кого угодно, если тот посмеет встать на его пути. Стоять он там будет посмертно. — В любом случае, брат мой, тебе лучше удалиться в свои покои, потому как я смертельно устал, это место вытягивает из меня все соки. — Все соки, — старший ухмыльнулся, скрещивая руки за спиной, — из тебя вытянули два саба за слишком короткий промежуток времени. В частности Юнги, я полагаю. Ты ведь вернул ему имя, не так ли?       В глазах его промелькнули неприкрытые ехидство и надменность. Всем своим видом он показывал, что каждый шаг младшего ему известен, и в этой игре Тэхёну не выйти победителем. Улыбка вновь привычно наполнилась ядом, слова сочились насмешкой. — Я думаю, ты принял правильное решение, когда отдал его Пак Чимину. Там ему будет многим лучше. Я не рассказывал тебе, но, знаешь, они должны были объединить свои земли посредством брака. Прекрасные чувства, они будто всегда были созданы друг для друга, — Тэ старался сдерживать всё то, что в секунды топило его, он тщетно пытался остаться на плаву, меж тем он видел, сколько удовольствия доставляло Джину сие действо, разворачивающееся на лице брата. — Если ты прислушаешься, то сможешь слышать внутри себя это спокойствие, что испытывает твой саб, находясь рядом с Пак Чимином. — Он моя смерть, — голос Тэхёна переменился, — и что бы он ни сделал, как бы он ни поступил, ты всё продумал в этой игре. Разве не так звучат твои слова? — доминант не ответил на предыдущий выпад, но вдруг и сам посмотрел властным взглядом на старшего брата. — Скажешь, я не подпортил твою картину этим поступком? — он наблюдал, как медленно сползает яд с улыбки Джина. — Не впутывай его в это. Он моя смерть? Нет, Сокджин. Моей смерти в твоей игре не будет. Что бы ты ни задумал, я разгадаю это раньше и ни за что не позволю тебе этого сделать, — голос его становился всё глубже и тише, но пробирал до костей своей сочащейся кровожадностью. — И если я вдруг решу, что он может стать моей смертью, то тут же избавлюсь от него и пришлю его голову тебе в качестве скромного подарка в честь полного краха твоих мерзких планов.       Тэхён громко рассмеялся, и всё сказанное им показалось Джину весьма убедительным. Если бы он не понимал действий своего брата, то уже бы наверняка начал нервничать, но пока ему удавалось держать его в руках. — Не думаешь же ты, что во мне есть хоть крупица светлых чувств к этому сабу? Поверь, кроме ужасного характера его ничего не отличает от остальных. И лучше бы тебе никогда не думать о том, что он может хоть чем-то задеть меня, потому как если ты будешь полагаться на это, тебя ждёт полный крах. Я не оставлю камня на камне.       Улыбка с лица Джина сползает вместе с его разъедающим всё ядом, а в глазах больше не мелькает ехидство. Он весь обращен в слух, в зрение. Он ходит по острой грани и уже привык к сводящему желудок ощущению, когда каждую секунду кажется, что вдох этот последний. Между ними борьба немая.       Тэхён первым взгляд отводит. — Тебе стоит покинуть мои покои. Намджун уже наверняка волнуется о тебе, — ладонью проводит над огоньками свечей. — Он всегда волнуется, когда ты идёшь ко мне. Без него ты выглядишь не столь внушительно.       Старший сглатывает чуть нервно, почти незаметно. Подавлять оборонные рефлексы трудно, но он держит себя в руках и не даёт себе потянуться к ключицам в поисках защиты. Думает, что у него ещё будет время на задуманное, а потому почти спешно выходит. Но прежде всё же скалится и язвит: — Ты тоже. Без Юнги не выглядишь уверенным в себе, — он хочет выйти, не поворачиваясь, но всё же решается, показывая свою широкую гордо выпрямленную спину. К врагам спиной не поворачиваются, но сейчас это сродни жесту «я тебя не боюсь».       Киму-младшему бы в пору крикнуть вдогонку, что точно так же скалятся дворовые псины, когда загнаны в угол. Но он молчит. Вновь молчит. Он, в конце концов, скалился ровно по той же причине, что и старший. Его огонь завораживает, и он немного теряется в обрывках собственных мыслей — полноценных ни одной, но куча пустышек. Правда, ухватиться не получается ни за одну. И даже те, что пустые, соскальзывают из его рук, оставляя одного давиться внутренней пустотой, оставшейся от этого дня. Вечер горчит на языке собственной ложью. Он ни за что не скажет себе, что из всего сказанного было ложью. Рука зависает над огнём, и тот его ранит при первой же возможности, обжигая вздрогнувшие пальцы. Ладонь отдёргивает, взгляда от стройного ряда маленьких огоньков не отводя, впрочем.       Его саб часто засматривался на этот танец пламени и теперь сам напоминал собой живой огонь. Мысль, что Мин тоже точно так же укусит его руку при первой же возможности, не отпускала Короля. Мысль, что дело вовсе не в этом, его не посещала. А даже если и посещала, он её всячески отвергал. Ведь Юнги был сабом, а Ким Тэхёну довелось знать, сколь коварными те могут быть.

И всё же огонь не горел сам по себе.

      Ему был нужен керосин, ему нужен был фитиль. Он же был стержнем. Он же был тем, что давало жизнь. Пальцы слюной смачивает, поочерёдно туша огоньки, скручивая фитильки меж пальцев. Огонь легко убить, достаточно лишить того, что необходимо. У Юнги его стержнем, его фитилем, заставляющим гореть, была непомерная королевская гордость, бурлившая в истинно-голубых кровях. Без неё Мин Юнги не горел. Лишь тлел углями ненависти, что развороши да раздуй, — пожарища не избежать. Он ими и тебя, и всё в округе спалит до костей. Водой такое не затушить, остаётся смириться и самому гореть чужой ненавистью. Потушенные фитильки рассыпаются в руках, а вверх подымаются тонкие кружевные струйки дыма. Всё это завораживает и заставляет Тэхёна задумываться. Без огня нет дыма. Простые выводы. Глупые доводы. Но всё же…

Огонь просто так не горит.

      И это даёт свои странные надежды. И это достаёт откуда-то изнутри клещами самое сокровенное. Всё же, к тишине внутри себя прислушивается. В нём едва слышно потрескивает что-то. И чёрт его разберёшь, что именно. Там раздражающе умиротворенно и спокойно. Тепло и уютно. А у Кима трескается внутри что-то. Но он смотрит теперь уже на небесную чернь и говорит себе вслух, прежде чем собственноручно задушить последнюю свечу: "И даже если мой фитиль — ты… — Я не потухну, — Юнги не один, кто огонь. Юнги не один, кто не будет гореть просто так." И если придёт время… — Ты потухнешь раньше.