Bondage.

      Сколько себя помнил, Ким Сокджин жил в смертельной опасности. Ему не посчастливилось родиться первенцем семьи с самой кровавой историей среди четырёх крупнейших королевств их континента. Он был первым и напоминал самому себе сухой чертёж, набросок, черновик, на котором его король и королева учились. И он учился вместе с ними. Выживать учился.       Королева никогда не была к нему добра, она вообще не обращала внимания на него, как на сына. Но она всегда употребляла в его сторону казавшееся очень важным в детстве «юный господин». После у него родилась сестра, потом брат и ещё брат. Королева всё так же обращалась к нему как к «юному господину», даже когда называла Тэхёна «сын мой».       Ким Сокджин, сколько помнит себя, живёт в смертельной опасности. И не счесть, сколько раз его пытались отравить, задушить, зарезать или похитить. Всю его сознательную жизнь на него давило грузом клеймо будущего правителя самого кровавого из четырёх королевств. Хотя, по его скромному мнению и данным исторических знаний, Кимы были жесточайшим королевством не среди четырёх королевств, а среди всех пяти континентов. Изначально королевств и государств было многим больше. А Кимы были самым маленьким из них. Но однажды на них напало одно из таких же королевств, и так случилось, что они проиграли. Раз, два, три. Королевство росло и начало само захватывать чужие территории, разрастаясь до невероятных размеров.       Королевство Мин, Пак и Чон тоже развивались, и к какому-то моменту все поняли, что так продолжаться не может. Они заключили договор о мире. Но оно не мешало, то и дело пытаться откусить друг от друга кусочек территории. Джин смеётся и думает, что пусть они даже самые жестокие, всё равно не самые большие. Самым большим было королевство Пак. Мины были третьими, Чоны последними.       Когда Джину было шесть, их семью пригласили на бал королевства Мин. Их правящая династия хотела представить всем маленького принца. Мин Юнги. Тогда в их семье уже были и братья и сестры, но бал этот был заключением союза. Конечно же, помимо дня рождения этого невероятного ребёнка.       Уже тогда Сокджин не понимал, почему все видят в мальчишке будущее доминанта. Тот всегда был хрупким, и неужели никто не замечал этой безумно сладкой широкой улыбки? Старшему было страшно даже случайно коснуться его. Вдруг рассыплется или того хуже заплачет. А там сразу расторжение перемирий, союзов и начало новых войн. В свои шесть лет Ким Сокджин видел достаточно крови, чтобы, казалось, никогда не хотеть новых кровопролитий.       Когда маленького Юнги «случайно» толкнул кто-то из младших Кимов, отчего тот упал, мир Джина был готов треснуть от громкого плача. Но этого не случилось. Принц нахмурился, встал и лишь отряхнулся, после чего продолжил свой путь. Его, кажется, вовсе не заботила кровящая коленка и содранные ладошки. Наверное, именно в ту секунду он заинтересовал наследника королевства Ким.       После они встречались ещё не раз и не два. И каждый раз он вызывал всё больше интереса. Чёрные, как крыло ворона, волосы, бледная кожа и невозможно осознанный взгляд. Он выделялся даже среди всех братьев и сестёр. Джин не соврал бы, назвав этого человека своей первой глупой и невинной любовью. Но время шло, и он черствел. Все чувства рассыпались, все эмоции закрывались.       Принц не скажет, в какой именно момент в нём проснулось это ужасающее чувство. Когда его мозг сам начал генерировать идеи для смертей глупых родственников, то и дело покушавшихся на его жизнь? Он не вспомнит. Просто однажды он понял, что если он хочет жить, ему придётся принять ненавистную историю и кровь. Просто однажды он убил собственную сестру, и никто на него не подумал. Просто после, его брат, любивший сестру вовсе не братскими чувствами, сошел с ума и наложил на себя руки. Убивать оказалось поразительно просто. Просто делать вид, что тебе горько, когда хочется смеяться над глупостью окружающего его мира, оказалось ещё проще. Ах да, ему было одиннадцать.       Помнит всё же. Помнит. Острый ум позволял оставаться в стороне, мягкая внешность давала возможность не попадать под подозрение. А больше… Больше не было ничего. Пустота, вакуум. Когда Тэхён улыбался, улыбалась их цветущая королева. Джин видел. Когда улыбался он, улыбался только он. Джин знал. Материнские чувства в этой женщине, - а он никогда не позволит себе даже в мыслях назвать её по имени, - проснулись примерно на Тэхёне. Нет, она растила его так же и таким же, но что-то было иным. Ким Тэхён, мужчина усмехается, не желал никому зла. И каждый раз ему зазря пытались привить то, чего нормальные родители, он уверен, своим детям прививать не станут. Они росли, и людей становилось больше, но близких — никого. Так повелось, что в их мире выживают жестокие. А Ким Сокджин просто очень хотел жить. Даже если монстром стать, даже если он по итогу окажется самым жестоким в истории своей семьи.       Его жизнь перевернулась в одну минуту.       Он просто по улицам столицы прогуливался, пряча лицо за тёмным капюшоном накидки. Прогуливался вдоль торговых лавок, увеселительных заведений. Его мало что волновало. Разве что появившаяся увлечённость отца. Он нашел своего саба, какая, казалось бы, удача. Действительно. Нет, его вовсе не волновала судьба короля или королевы. Его голова была забита мыслями о том, как повернуть эту ситуацию в выгодную для себя сторону и что для этого нужно.       Минсу. Эта девушка была старше самого Джина всего на пять лет. Разница глупая. Так считала и она тоже. Они же проводили славные ночи вместе. Она была молода, красива и, что самое главное, была в него крепко влюблена. О том, что это часть его плана, он ей никогда не расскажет. Как не расскажет и то, откуда у него имеется необходимый рецепт средства, заставляющего подчиняться людей чужой воле. Впрочем, к дурманящему голову средству он почти не прибегал. От него была куча ненужных побочных действий, и девушка рисковала сойти с ума раньше, чем сыграла бы свою роль.       Ему было пятнадцать, но он уже был крепок собой, пусть и неопытен в чём-то. Но ему было пятнадцать. Пятнадцать, когда он убивал собственную мать. Он травил её самыми опасными и трудными по своему приготовлению ядами. Медленно, методично. По капле он сводил эту женщину с ума, вытягивая из неё жизнь. И, он точно никогда не признается себе в том, что больше чем мать, эти действия травили его самого. Всё в нём, казалось, гнило, и не было пути назад. Он сам себя спасти уже, увы, не мог.       Быть откровенным, он вовсе не думал о таких глупостях, как предназначение. В его жизни не было ни планов, ни целей, кроме одной: стать самой главной акулой в этом колодце с кровью, что гордо носил имя Королевства Ким. Он знал, какова его участь, потому что участью его было стать одним из жесточайших, но вместе с тем прекраснейших, владык этих земель. Их королевство было одной из величайших держав, а их народ — несчастнейшим из людей. И пусть всем хватало земель и еды, многие не рисковали поднять головы и посмотреть, сколь красиво над ними небо. Джин тоже не смотрел, потому что предпочел полёту в бескрайнем и синем, царствование в смердящем чужими останками колодце. Джин выбирал клетку, когда Юнги, тот самый Юнги, которым он однажды переболел, из раза в раз предпочитал парочку чёрных вороньих крыльев, возносящих его к самому солнцу. Ким старался не думать об этом, убеждая себя, что у каждого свой путь, но собственная дорожка всё чаще заставляла его ненавидеть свободу.

Джин старался, а Юнги летал.

      И пусть он не думал о предпочтениях, у Мина был нежный Чимин, его же, в самом деле, не любил никто. И потому он вдруг решил, что это ему и не нужно. И потому он вдруг понял: чтобы править, иногда достаточно массивных челюстей с острейшим рядом безупречных клыков. Пока горделивый ворон будет смотреть на свои владения с высот просторных небес, он, Ким Сокджин, перекусит горло каждому, в своей тесной клетке. И однажды, он уверен, ворон устанет парить, или, быть может, крылья его отяжелеют от ответственности и сломятся под ветра напором. Он больше не сможет летать, и потому ему ничего не останется, кроме как стать лёгкой добычей. А до тех пор, Джин будет заливать кровью воду в своём старом колодце и завистливо глядеть в небо, думая о том, как это, должно быть, прекрасно в синем и широком свободно парить. Джин не мог летать и потому решил крылья чужие ломать. Но мир перевернулся всё же.       Просто в секунду жалкую, его вдруг болью прошило стальной, а когда обернулся, роняя из рук сухие корешки разных необходимых растений, наткнулся на взгляд. Пронизывающий, жестокий и грубый. Мысли вышибло все, и в один миг боль заполнилась тишиной. Ему ничего не нужно было проверять, он достаточно образован, чтобы понимать, что за страшную судьбу ему уготовила жизнь. Полный уверенности, он тут же отбросил все свои занятия и направился в сторону человека, которого ему, вероятно, суждено звать своим «Хозяином».       Его едва ли смущали узкие тёмные переулки неблагополучных районов, потому как он понимал, что уровень его навыков позволял разгуливать ему по городу в одиночестве, не беспокоясь о бандитах и головорезах. К тому же его успокаивал висящий на поясе кинжал, служивший ему верой и правдой вот уже восемь лет. Он в темноту вглядывается, внимательно, едва замечая чужие движения, и полагается больше на слух, чем на зрение: — Ты ведь уже прочёл моё имя? — голос отскакивает от стен и множится бесконечным эхо в собственных ушах. Он понимает, что, верно страшно всё же немного, голос дрожит едва заметно, но Джин чувствовал. Его Доминант, вероятно, чувствовал тоже. Ответом ему служит всё та же тишина, поселившаяся в нём и занявшая всё пространство гнилой пустоты. — Ты ведь уже знаешь, кто я. — Знаю, — тихое и острое как звериный рык, это слово впивается в кожу принца, а после расплывется где-то глубоко в сознании.       Сокджин сглатывает и облизывает губы, попеременно пересохшие от вдруг появившегося желания вечно слушать и слушаться, лишь бы только голос этот был чуть ближе к нему. Он будто завороженный, делает шаг ещё глубже в темноту, а его голову не посещает даже мысли о том, чтобы вытащить из ножен любимый кинжал. Нет, он вовсе не забыл, какова роль сабов в этом кровавом мире. Но он был уверен, его дом ни за что не поднимет на него руку за просто так. И, по правде сказать, эта глупая грань прочного доверия человеку, которого он до сих пор даже толком не увидел, пугала его до смерти. Он проходит в глубь пожирающей его темноты ещё несколько шагов, прежде чем его глаза ещё раз натыкаются на чужие. От этого человека пахнет пылью и, — Ким Сокджин с детства прекрасно знал этот едва заметный чуть тошнотворно-солоноватый запах, — кровью. — Ближе не подходи, — первый приказ расползается волнами боли по телу и песком мурашек по коже. — Негоже принцам видеть подобную грязь.       К своему наслаждению Джин понял, что тело его, пусть ничем не связанное, совершенно обездвижено, и даже дышать ему удаётся с трудом, но мысли о том, что это доставляет ему какое-то неповторимое и немыслимое удовольствие, всё так же его пугали. За их спинами мир купался в солнечном свете, между ними цвели сумеречные цветы тьмы. Это правда было судьбой. Их одной на двоих судьбой, и, кажется, оба это понимали. — Мне безразличен тот факт, что ты испачкан в крови, я лишь хочу увидеть тебя, — он всё пытался вернуть себе самообладание, и постепенно ему это удавалось. — Я — наследник этих земель, но кто же ты? — Одно из самых грязных созданий, что только могут существовать в этом цветущем королевстве. — В этом королевстве цветут лишь кровавые цветы. Как тебя зовут? — Разве моё имя не кровит сейчас твою одежду? — тихий низкий голос убивал в Сокджине что-то каждую секунду. Он понимал, что чем дольше это продолжается, тем ужасней становится его без того жуткое будущее, где он несомненно будет зависеть от этого человека. Он недолго помолчал, но после всё же дал свой ответ. — Намджун.       Это имя отчего-то устроило в нём бурю, но принц уже зашел слишком далеко, чтобы пойти на попятную, а его хладнокровие, наконец, взяло верх над глупыми чувствами, залившими его разум: — Я — будущий правитель этого королевства, а ты — бродяга. И, сложись обстоятельства иначе, — теперь голос его не дрожал, а взгляд сочился прежней уверенностью, — мы оба могли быть хоть сколько-нибудь счастливы, но я — саб, а ты мой доминант. И по всем законам этого страшного места, как только эта весть дойдёт до замка, меня заставят убить тебя, после чего убьют или продадут и меня тоже. — Разве это не значит, что в замке не должны узнать? — Ким услышал чужую насмешку, после которой вновь заметил движения. Намджун сделал несколько шагов назад, выходя на залитую солнцем часть улицы. Теперь принц мог разглядеть его. Его судьбой оказался высокий и хмурый, но, несомненно, красивый мальчишка. Но совсем уже взрослый, хоть и едва ли старше него самого. Одежды его были просты и не изысканны, местами прошиты заплатками и испачканы почерневшей кровью. — Я не стану преклонять пред тобой колено, как саб, но и не потребую этого от тебя. Моя жизнь, пусть она и грязна, и неказиста, мне всё равно дорога. Я предлагаю тебе обман и риск, это будет ценой за нашу жизнь.       Молодой наследник был удивлён столь образованной и умной речи обычного парнишки из явно бедной семьи. Но, тем не менее, он был более чем доволен. — Что же ты предлагаешь мне? — Для всех я стану твоим сабом. Для всех ты станешь моим доминантом. И никто никогда не узнает правды, кроме нас. — Мне не нужен просто какой-нибудь саб, — Голос Сокджина был полон льда и власти, — Мне нужен верный пёс, чудовище, способное и готовое защищать меня в любое время года, в любую минуту дня и ночи. Сможешь ли ты стать демоном для всех? Демоном, способным обеспечить безопасность мне, будущему правителю Королевства Ким?       И Намджун улыбается лишь, разрезая губы в оскале. Склоняется чуть, пряча одну руку за спину, вторую укладывая на сердце. — Да, мой Господин, — в голосе прячется странная насмешка.       Их игра началась с этих слов. И не было теперь возможности отказаться от своих слов.       Джин глаза открывает, медленно и неспешно. Он в надёжных руках. По телу расползается легкая нега. Кожа всё ещё помнит вчерашние укусы, кожа всё ещё хранит следы от верёвок — алые и глубокие. Его вечно угрюмый и тот, что скала, доминант тихо сопит ему в затылок. И это заставляет саба расслабиться ещё больше. Кто бы мог подумать, что их игра затянется так надолго и станет неотъемлемой частью жизни, их смыслом. Сейчас думать об этом не хочется, хочется млеть в этих крепких объятиях как можно дольше и вообще не вылезать из кровати без разрешения. Вчера он отлично прочувствовал на себе силу чужой власти над его телом. Намджун заметил всё и, одному Богу известно как, но тут же подметил, что к его сабу кто-то смел прикасаться. Он наказывал жестко, и Джину это нравилось. Нравилось, что это Намджун.

Он никому кроме него не принадлежит. Он собственность Ким Намджуна.

      И наплевать бы на всё остальное, да только нельзя. Не сейчас, не в их игре. Он мягко и осторожно подымает обнимающую его руку. Он правда хотел бы научиться делать это столь аккуратно, чтобы не будить младшего, но ещё ни разу не получалось. У того сон чуткий слишком, потому что даже когда спит — охраняет. Потому что даже когда спит, демон остаётся демоном. Как хорошо, что демоны всегда были на его стороне.       Джун смотрит чуть грустно, но молчит. Джину уже двадцать два, Джуну — двадцать один. За их спинами всё так же яркий свет, между ними всё так же мгла. Но они пережили так много, и их игра по итогу их жизнью оказалась. За ними опыт в семь долгих лет, их игра безупречна, так же безупречна, как манеры Ким Намджуна. Молодой король смотрит, с какой элегантностью тот двигается, и ему кажется, что Ким Намджуну намного больше подходит роль правителя, ведь младший теперь тоже часть их королевской семьи, принц трущоб, без права на престол. Они долго к этому шли.       И если есть что-то, чего не понимает Сокджин, это то, сколько же любви ещё способно вместиться в его, казалось бы, крохотное каменное сердце. И если есть что-то, чего не может себе представить Сокджин, так это то, почему Намджун до сих пор его не возненавидел: — Что для тебя значит чужая смерть? — в памяти всплывают собственные слова. — Чужая смерть — моя работа, полагаю, — в памяти всплывает чужая покорность. — А если я прикажу тебе убить своих родителей, чтобы доказать свою верность? — он ненавидит себя за эти слова. — Значит суждено пасть моим родителям от моей руки, — он ненавидит ту жестокую непоколебимость чужих решений. Он ненавидит тот грустный голос, полный смирения и взгляд, в котором преданности через край.       Это было давно и кануло в лету, но они до сих пор каждый год ездят к ним на могилу и ставят свечи. Джин каждый раз просит прощения с почти детской верой в то, что после нескольких тысяч искренних молитв эти люди могут воскреснуть.       Это было давно. Так же давно, как он убил свою мать.       Они уже много лет не смеются, и сегодня Джин тушит последние огни в их глазах. — Намджун. Сегодня, — его голос надламывается болью, совсем непривычно. В нём нет яда. Только полное осознание того, насколько жестока их судьба. — Теперь у меня есть… Супруга. И одно дело показать это Юнги, но совершенно другое — если увидит она. Мы больше не можем позволить себе такой роскоши.       Их тихое и почти незаметное счастье тонуло вместе с ними. Джун тоже выбрал клетку. Ещё те долгие семь лет назад он решил для себя, что пойдёт за этим человеком на самое дно, он пройдёт с ним все круги ада и не позволит обжечься тому, кто носит его имя на ключицах. Намджун один знает, насколько, в самом деле, слаб его саб. Намджун один знает.       Намджун один любит.       И за него он порвёт, за него уничтожит. Демон страшный за спиной. И за него он сделает всё, что угодно. Ему плевать, что должно быть иначе. Его так воспитали. И он всегда знал, что кем бы ему не родиться, найдётся человек, которому он будет служить. Он знал. Он был готов. Доминант смотрит в несомненно любимые глаза, пытаясь найти там хоть немного смелости, хоть немного того холода, которым он одаривает всех вокруг, но находит лишь битое стекло эмоций и слабость. Там цветёт буйным цветом страх и отчаяние. Почти такое же расцветает в самом Намджуне. Он хочет улыбнуться, хоть как-нибудь успокаивающе, но получается натянуто, почти самоуничтожающе. Не почти.       Он сглатывает ком, вставший в горле. Глаза щиплет отчего-то, он подходит на ногах ватных, готовый хоть на колени пасть, хоть молить от столь отчаянного шага. У него дрожат руки и губы, но он тянется к Джину, отдавая ему всю ту нежность, что припасена у него для этого человека. Старший в ответ цепляется тоже. — Пожалуйста. Я люблю тебя, ты же знаешь, — он подставляет свою шею под чужие мягкие поцелуи. — Ты же знаешь… Ты же знаешь, насколько я тебя люблю… — Знаю, — всё такой же тихий и низкий рык, рвущий в клочья чужую душу. У Джина внутри живёт чужая тишина. У Джина внутри чужая нестерпимая боль. — Ты же знаешь, иначе нам никогда не быть… вместе…       Король губу закусывает и едва находит в себе силы выйти из комнаты прочь. Он бы соврал, что не знает причин этой боли. Он бы соврал. Но не мог. Он идёт, не особо разбирая дороги, но по итогу всё так же приходит в одно и то же место — комната Королевы. Это место его всегда успокаивало. Каждый раз оно напоминало ему то, ради чего он это делает. Сейчас только оно могло его успокоить. Сейчас только оно могло спасти его от того ужасного чувства разбитости.       Это место. Это ужасное место. Он помнит, как уже подкошенная его стараниями Королева позвала его в свои покои. Он помнит, как она протянула ему острый зубчатый кинжал. Он опешил тогда. — Я знаю, Молодой Господин, что вы поите меня отравой. Но, прошу, прекратите эти детские игры, вот вам кинжал, я купила его в городе. — Я… Я не, — он сделал робкий шаг назад, глаза его расширились в шоке. — Быть может, Вы не поняли, мой Молодой Господин. Вы должны меня убить. Никому более я не могу доверить этой миссии. Я полагаю, что пришло важное время. Я должна признаться Вам в ужасной правде и переложить свою ношу на Ваши плечи, потому как никто более Вас для этого не подойдёт. — Женщина встала со своей постели и, подойдя, вложила кинжал в чужие дрожащие от страха руки. Она не убрала своих ладоней прочь — наоборот, мягко их огладила, и Джин, возможно, впервые почувствовал тепло материнской любви. — Правда в том, — женщина чуть грустно улыбнулась, — что Вы, Молодой Господин, мой сын.       Джин нахмурился, потому что не понимал, в чём весь ужас этой правды, ведь она столь очевидна и ясна. Но Королева продолжила, разглядывая своё чадо: — Совсем как он. Ох, прости, — Ким всё никак не мог понять того, что же прячется в её глазах, и что прячет она в себе, — мне право сложно сдерживаться всякий раз, как я тебя вижу. Это всё от того, что ты столь сильно похож на своего отца, — она всё не выпускала его рук из своих ладоней, заставляя крепче сжимать кинжал. — Это жуткая правда. Эта правда, — Он впервые видел, чтобы эта женщина волновалась, — она в том, что Вы — мой «истинный» сын, и в Вас одних не течёт эта варварская кровь династии Ким.       Слова эти поразили Сокджина в самую глубину его души. В ту же секунду ему вдруг стало нестерпимо больно. Королева переложила свою ладошку на его щеку, мягко оглаживая кожу. Было видно, как долго она готовилась к тому дню, когда могла бы рассказать это ему. Было видно, ей всё равно трудно сдерживать свои слёзы. — И ты так похож, так невыносимо похож на своего отца… — голос её всё более заметно дрожал, а взгляд судорожно оглядывал его лицо. Её прекрасные черты расплывались, а прожженное собственной отравой сознание выходило из-под контроля. Королева то чуть неуверенно улыбалась, роняя редкие слёзы, то пыталась подавить свои чувства, закусывая губы. — Ты мой единственный истинный сын, и потому только на тебя я могу возложить эту страшную ношу. Убей. Убей меня. Ты должен, слышишь?       Джину казалось, что-то в нём только что безжалостно раздавили. — Убей меня. Убей весь этот поганый род. Я молю тебя, Сын Мой, — она никогда ещё никогда так не называла его, но голос её сквозил отчаянием и любовью одновременно. — Я хочу, чтобы ты уничтожил их всех, чтобы ты уничтожил эту ненавистную землю и этих ненавистных людей. Твоя метка… Она ведь уже проявилась, не так ли? Ты — саб, Сокджин! И потому, ты понимаешь, потому только ты сможешь это сделать! Ты должен меня убить, ты должен победить в этой войне!       Она не дождалась его ответа, порывисто потянув его руки на себя. Лезвие прошло на удивление легко. Она улыбалась, заливая своё платье кровью, вытекающей из её рта. Джин мало что помнит, на самом деле. Его сознание погрузилось во тьму, а когда он очнулся, его Мать, его Королева, уже была мертва. Его руки были измазаны в крови, и он помнит как сейчас, ему долго не удавалось просушить слёз. Это было ужасно, это было жестоко. Ему и не вспомнить теперь, когда именно его сознание прояснилось. Но он помнит, он помнит все её слова. Он помнит, как она, едва дышащая, просила его об одном. — Только молю, молю тебя, Дитя моё… Ты должен сделать это… Ты должен перевернуть… этот мир… — она задыхалась. — Даже если для этого тебе придётся стать ужасным… Монстром… Джин-а… Молю, покажи моё тело Тэхёну… Покажи… Он растёт слишком… Мягким, — голос слабел, и Джин его уже едва слышал, но отчего-то вслушивался. — Он слишком привязан… Сок-а, даже если Это превратит его в чудовище… Сок-а, — королева слабо подняла свою ладонь и ещё раз любовно провела ей по его щеке, — он должен понять, что более меня нет… в этом мире… Всех убей… Только Тэхёна… оставь… Только его…       Он помнит, как его мать умерла от его рук. И это его ад. Он помнит, каждое её слово, и это его рок. Он помнит, как она говорила ещё и ещё, до тех пор, пока последние силы не покинули её тело, а душа не погасла. С самого рождения Ким Сокджин жил в смертельной опасности. И теперь очень хорошо чувствовал те ужасные дни, когда та подстерегала его. С самого рождения он был «молодым господином» и теперь ненавидел свою судьбу многим больше, чем когда-либо. — Приятно знать, что ты здесь, — голос, полный решительности пронзает сознание. И пора бы наполниться ядом привычным да завести заевшую пластинку, но он не может сейчас.

Что ж, Тэхён тоже не может.

      Он подходит, саб слышит каждый шаг приближения скорого ада. Брат встаёт рядом с ним, почти касаясь плеча. Они смотрят некоторое время на старую картину, с которой почти их же глазами на них в ответ глядит самая великая из всех женщин, которых им довелось знать, прежде чем младший всё же говорит чуть севшим голосом. — Ты знал, что траурное одеяние у Королев — белое? — Ким рассматривал длинные струящиеся складки ткани на портрете. Ему всегда было интересно, почему на этом портрете его мать сидела именно в этом холодном и непорочном белом одеянии. — Ты помнишь, что было надето на ней? На нашей Королеве. — Помню, Тэхён. Я очень хорошо помню тот день, — он не врал. Это всё ещё был его ад. — Белая косынка, что плотно облегала её перерезанную шею. Всем была видна лишь середина её лица, потому как дальше всё было обезображено. Белого цвета длинная вуаль. Она спускалась на лоб и брови, а платье. Оно было такой длины, что если бы ей пришлось пройтись в нём, — он неотрывно смотрел на портрет любимой матери, сейчас совсем без сарказма. Это было странно, но в этом месте, среди пыли и старых вещей, царила особая атмосфера, и жили негласные правила. Никто не смел врать, глядя на этот портрет. Это было местом их откровений. Это было место, одновременно любимое и ненавидимое Сокджином, — оно бы волочилось за ней по земле. Тогда я подумал, что наша матушка прекрасна, как никогда прежде. Но так же в тот момент я подумал, как это, должно быть, жалко, что никто отныне не услышит её полного решительности голоса, и что никто более не увидит ни золота её волос, ни совершенного лица. Это были очень грустные мысли. Я смотрел на неё и понимал, что в глазах её навсегда поселилась какая-то… — На секунду он замолчал, погружаясь в свои воспоминания. — Безмятежность. Пусть, при этом, из них и пропал живой огонёк, что делал её столь красивой. — Да, я тоже помню. Её лицо. Оно застыло словно маска, она была изнеможенной чем-то. Но все равно прекрасной, — голос Тэхёна был ровным, он так же был предельно честным. — Скажи, знал ли ты, что наша мать вынашивала в себе новую жизнь? И можно ли считать этот день, день её гибели, трауром сразу по нескольким членам семьи? — В таком случае, хорошо, что она не успела подарить его нашему миру. Мне бы не хотелось убивать совсем ещё неразумное создание. — Я тоже думаю так, это хорошо, что она умерла не одна. Джин смотрит долго, пронзительно. На Тэхёна. Но будто на мать смотрит, младший явно пошел в неё. Он не знает почему, быть может, потому, что он в отчаянии, быть может потому что в этой комнате не лгут. Он не знает почему, но произносит: — Это я убил маму.       Голос его казался чем-то инородным сейчас в этой пустой и звонкой тишине. Но он не мог, не мог более этого скрывать. Сегодня был ужасный день. Сегодня они раскроют друг другу карты. — Я знаю, — Тэхён смотрит тем самым спокойным, но искренним взглядом. Таким, каким на него когда-то семь лет назад посмотрела мать, прежде чем обронила свой последний выдох. — Спасибо. — З-за что? — На памяти Тэхёна, должно быть, это первый раз, когда он слышит, чтобы Джин заикался или был в чём-то не уверен. — За что ты меня благодаришь? — За то, что избавил меня от слабостей. За то, что вырастил меня таким. За то, что не бросил. У тебя было огромное количество шансов, чтобы убить меня, но ты не воспользовался ни одним из них. — Он умиротворён, и это совсем не похоже ни на одну из их бесчисленных ссор. — Только потому, что это было последним желанием нашей королевы. — Как угодно. Думаю, — он чуть дёргается, словно бы от укуса, — ты отличный сын, раз положил собственную жизнь на то, чтобы исполнить последнюю просьбу матери. — Как и когда ты понял, что это я убил её? — Джину страшно. Почти так же ужасно страшно, как было тогда, когда он увидел измазанные в крови золотистые локоны мёртвой Королевы. — Несколько лет неустанной слежки, — Тэхён тоже предельно честен. Так честны люди лишь тогда, когда прощаются. — Пока одни слуги отвлекали внимание, пытаясь тебя убить и занять Намджуна, другие следили за вами. Слушали, записывали, передавали, — в его голосе проскальзывают нотки грусти, настоящей, вовсе не поддельной. — Право сказать, мне было трудно избавиться от столь полезных людей, но, когда мне принесли новость о том, что ты саб, вопрос их жизни не стоял.       Джину страшно. Так же страшно. Он проиграл. Он проиграл этот бой. — Почему ты держал это в тайне?       Тэхён свой взгляд на него поднимает, говоря столь глупое, Джину казалось, оправдание: — Потому что мы братья. И это моя благодарность. Быть Монстром всегда так ужасно больно.       Старший головой мотает в стороны, он больше не хочет так. Он больше не хочет правды, потому что её он никогда не любил. Ему успокоиться срочно нужно, но более у него нет ничего. Он отступает, впервые позорно отходит назад. Но прежде чем выйти, он вдруг замирает. У него есть один важный вопрос. — Тэхён, что ты чувствуешь к Юнги? — младший оборачивается, и видно по нему, что этого не ожидал. Но всё же. Отвечает.       Сокджин смотрит на Тэхёна и на то, как двигаются его губы. Ким был предельно откровенен, его ответ застыл не только в воздухе, он засел и в его глазах тоже. Казалось, он поселился там навсегда, вместе с чуть тронувшей лицо улыбкой, так похожей на ту детскую и почти невинную. Это было так чисто, что и сам Джин не смог сдержать улыбки в ответ. Он, наконец, спокоен. Он, наконец, готов.       Он был прав. Чертовски прав. Внутри впервые за долгое время вновь поселяется необходимая тишина, а нескончаемый песочный буран, наконец, утихает. Сегодня был ужасный день. Сегодня они раскрыли друг другу карты. Им некуда больше бежать. Начало их личной войны огласил скрип вновь закрывающейся за Сокджином двери.