Bondage.

      Думал ли когда-нибудь Чимин, что поджидает его за поворотом? Губы растягивает в грустном подобии улыбки. Он должен был понимать, чем может обернуться его жалкая прихоть — показать Юнги, во что превратилось его королевство. Он должен был. И он понимал. Но всё равно пошел.

Никчёмный король.

      Сейчас голова его была полна сожалений, что он тщетно пытался отринуть. Но даже сейчас, находясь в своих покоях и прижимаясь к спящему Мину, эти мысли не покидали его. И что бы он ни делал, ему было не сбежать от этого взгляда, полного холодного обледенелого металла. И что бы он ни делал, его преследовал этот пустой от всяких эмоций, сухой, как цветы в гербариях, голос.       Когда они возвращались, небо уже почернело точно ягоды спелой смородины. В городе были зажжены фонари, и от бурно падающего снега вечерний огонь спасали лишь тонкие стёкла. Людей на улицах не было, и оттого тишина этого, когда-то радушного города, казалась гротескно-зловещей. Они передвигались быстро, надвинув на свои лица капюшоны как можно ниже. В лица им дул холодный ветер, а падающий большой непроницаемой стеной снег мешал обзору.       Чимин крепче сжимал поводья, пришпоривая коня. Они мчались в сгущающуюся перед ними темноту, поворачивая на проулках более по памяти, нежели полагаясь на зрение. Пак медленно погружался в свои мысли, казалось бы, совершенно не отрывая взгляда от развевающейся накидки Юна. Но, когда конь его вздыбился и заржал перед появившейся преградой, старшего уже не было видно. Зато из темноты на него выдвинулись пятеро мужчин разной комплекции. В руках у них сверкали ножи, кинжалы и мечи, а кривой оскал в свете приглушенных фонарей казался диким и безумным. Где-то в глубине снежной стены послышалось ещё одно испуганное ржание. Молодой король вдруг понял, что в ночи этот город превращается в кишащую бандитами мерзость. — Хороша накидка, — начал наступать на него один из преступников. Он был ещё молод, быть может, даже ровесник самого Чимина. Он всё продолжал надвигаться на Пака. — И ошейник тоже, — злобно подметил он, наставляя лезвие на сероволосого. — Саб, значит. Красивый. В моём вкусе. — К вашему сожалению, это не взаимно, — голос молодого правителя вдруг отвердел.       Он хотел было ринуться прочь, потому как его съедало волнение о старшем, но его уже окружили со всех сторон, и ему не оставалось ничего иного, кроме как ещё раз обнажить свой меч. В ту же секунду он кинулся на противника, ловко управляясь с лезвием в руке и уворачиваясь от нападавших на него. Он беспощадно колол и протыкал. Он чувствовал, как пару раз ранили его самого, но отчего-то это не могло заставить его остановить свой кровавый танец. Медленно, но верно. Он вновь понемногу отворял клетку, в которую с таким трудом был загнан страшный и беспощадный монстр.       Коню его перерезали сухожилия на задней ноге и пронзили грудину, но в ответ Чимину удалось перерезать пару глоток, заполняя пустые улицы человеческими криками боли. Ему пришлось слезть со своего коня, взамен он перебил чужих. У него кровил бок, и по щеке спускалась тонкая струйка крови. В нескольких местах были порезаны сильные руки. Его противники, почти все уже, были мертвы. Он видел, как снег расходился под ними красной лужей, впитывая в себя чужую кровь. Ему удалось ранить наступавшего на него парня. Теперь тот едва держал себя на ногах, отступая в тёмный переулок. Чимин шел за ним. И за его жизнью. — Прошу, пощади его! — в руку его впились чьи-то длинные пальцы, а сознание разрезал отчаянный вопль.       Прямо перед ним стоял мальчишка пятнадцати лет. Он был весь перепачкан в крови, он был испуган и дрожал как осиновый лист на ветру. В глазах его плескалось отчаяние, он всё не выпускал чиминову руку. Длинные волосы были растрёпаны, а на смуглой коже висел обычный кусок темно-коричневой кожи. — Прошу! — мальчишка рыдал, но не отводил взгляда. Бок его был пропитан кровью, ноги дрожали. — Я всего лишь саб! Но, молю, пощади! Пощади моего хозяина! Ты… Ты ведь тоже саб! Ты же понимаешь меня… — теперь от рыданий у него дрожали и губы тоже. — Прочь, — Пак посмотрел ему в глаза, произнося свой приказ. У паренька не было и шанса ослушаться, ему ничего не оставалось, кроме как шокировано опасть в грязный снег, ничего не понимая.       Пак видел этот ужас, эту ненависть и боль в глазах мальчишки, когда с плеч его господина прочь слетела голова. Будто в шутку, она откатилась аккурат к его ногам, смотря испуганными и пустыми глазами на своего подопечного. Казалось, он чувствовал, как чужую душу пожирает осознание того, что только что произошло. Король нагнулся и взял в руки немного пока ещё белого снега, проводя им по лезвию и освобождая его от крови. Он уже почти вышел из переулка, когда его окликнул пустой, полный тихого безумия голос: — Эй. Убей и меня тоже, — в голосе его не было эмоций, казалось, что и сам мальчишка опустел тоже. Чимин обернулся, чтобы убедиться в этом. В руках у него лежала отрубленная голова его «Господина», штаны давно промокли от снега и крови. Кофта была в крови тоже. Чимин хотел было уже снова отвернуться, оставив всё как есть, но мальчишка повторил. — Тебе не понять, поэтому просто убей и меня тоже.       В эту секунду что-то в голове молодого короля щелкнуло, точно это было клацанье зубов его внутреннего кровожадного монстра. А уже в следующее мгновение он пронзил лезвием меча чужое сердце. Теперь паренёк выглядел ещё более пустым, казалось, что вскоре он растворится в той луже, вытекающей из его тела. Он был мёртв, но всё так же не выпускал из рук чужой отрубленной головы.       Наверное, тот был его смыслом. Чимин не хотел думать об этом. Он вынул меч, снял со своего коня небольшую сумку и скрылся в темноте, что всё так же окружала этот город. За ним тянулись красные следы от подошв и капли собственной крови. Нет, его ранения не были смертельными, они даже не были похожи на сильные. И он вовсе не замечал своего тяжелого, после битвы, дыхания, все его мысли вновь вернулись к Юнги. Ему неизвестно, сколько часов он шел по этому городу и сколько закоулков обошел, прежде чем услышал топот копыт и знакомый голос, тут же заставивший его обессиленно рухнуть. — Я тебя искал, — накидка была испачкана в крови, но на самом Мине была лишь россыпь мелких ссадин. Он слез со своего коня, тут же принимаясь осматривать младшего, после чего тяжко вздохнул, загрёб снега и принялся счищать кровь с чужого лица. — Я рад, что ты жив, — Шуга помог ему взобраться на коня, залезая следом и тут же прижимая чужое тело к себе. Они скакали всю ночь, и, честно сказать, Пак позволил себе устало отключиться в чужих руках. Теперь ему было спокойно, пусть даже Юнги хмурился, злясь на себя за то, что не усмотрел за сероволосым. Был уже день, когда они добрались до того места, где оставили карету и экипаж. По дороге они учуяли запах костра и тянущийся столп дыма. Чимин был вне себя, когда увидел залитую кровью поляну. Казалось, в нём самом стыла кровь, глядя на этот красный снег. Тут и там валялись клочья одежды да обломленные лезвия, воткнутые в снег.       На ступеньках кареты, оперевшись на рукоятку воткнутого в снег окровавленного меча, сидел Чонгук. Он смотрел в пустоту охладевшим взглядом, будто вовсе лишенный возможности показывать иные эмоции. Лицо его было суровым, а одежда пропиталась кровью. — Это чужая, — тут же сухо пояснил он, вперившись взглядом в доминанта. — О, смотрю, вы тоже веселились.       Он поднялся, легко спрыгивая в снег. — А на нас тут напали. — Где экипаж? — Живые в повозках, мёртвые в костре, — его голос точно так же сквозил жестокой изморозью спокойствия. — Надеюсь, что теперь мы можем ехать, потому как вы, наконец, вернулись.       Он отошел к повозкам сопровождающих их слуг, с силой пиная дверцу. — Выходите. Король вернулся. Он ранен, обработайте.       Договорив это, он вновь вернулся к карете, тут же скрываясь за дверцей. Прошло ещё несколько часов, прежде чем они покинули это место. В этот раз Чимин лежал на одной из мягких лавок, где обычно спал Чон. Теперь же он сидел рядом с Юнги и безразлично смотрел в окно. Они ехали долго, часто останавливаясь, чтобы сменить всем раненым повязки. Эта дорога была тяжелой.       Но теперь они, наконец, вернулись в замок, покинув территории кровожадного королевства. Их тут же передали в руки лекарей, и ничего более им не угрожало. Однако, Чимина всё так же не покидал взгляд, полный холода и стали. Осуждающий взгляд Чонгука. Они давно уже покинули пределы того города, но Чимина не отпускал, всё так же не отпускал тот пустой голос, тот опустевший мальчик с тихим и безумным желанием умереть. «Тебе не понять…»

«Убей и меня тоже»

      Он не знал, почему их добил, те всё равно уже были не способны сражаться. Он не знал, почему, но всё равно добил. В ту секунду его отчего-то накрыл столь сильный и вязкий страх за Юнги, что он забыл, насколько хорошо старший управлялся с мечом. Намного лучше него самого. И, тем не менее, он убил. Не сказать, что он жалел об этом или казался себе виноватым. Нет. Просто его отчего-то преследовал столь же отчаянно преданный взгляд пятнадцатилетнего саба и его пустая просьба. На секунду он представил себя на его месте. На секунду он представил себе отрубленную голову Юнги, перепачканную в крови. От мысли этой его тут же накрыла паника, и он еле смог сдержать подступающую к горлу волну тошноты. Душу его сковало столь ужасное отчаяние, что он только и нашел в себе сил на то, чтобы прижаться к спящему старшему поближе.       Они вернулись две недели назад. Сутки напролёт Чимин только и делал, что разгребал скопившиеся документы да посещал различные мероприятия, отдавая всего себя правлению. За время это он успевал столь соскучиться по Мину, что, как только расправился со всеми делами, тут же отправился узнать о том, как черноволосому живётся в его замке.       Он нашел его в большом зале, сидящим у рояля. Мин легко перебирал клавиши, всё его внимание было приковано к мелодии, что издавал под его руками инструмент. Казалось, он вспоминал. Вспоминал, как это — быть собой. Вспоминал дорогу обратно. И пусть теперь он улыбался совсем не так, и пусть его взгляд изменился под натиском обстоятельств. Но Юнги возвращался. С его губ не сходила мягкая улыбка, а тонкие пальцы вновь ловко скользили по клавишам, будто в каком-то своём затейливом танце. Старший не отрывался от своей игры. И даже когда Чимин облокотился на крышку рояля, Мин продолжил исполнять незатейливую мелодию, убивая в огромном зале всякую надежду на тишину.       При том, что сам он теперь многим больше напоминал спокойствие. Он был словно бы безмятежен, и потому каждая нота, которую высекали его пальцы, вселяла в душу это непередаваемое ощущение облегчения. Его музыка была точно исповедью, он сам был для Чимина религией. И прямо сейчас, казалось, что душа его исцеляется, пусть он точно и не мог сказать, о ком из них именно идёт речь. — Паршиво получается, да? — голос его оборвал мысли молодого правителя, что, наконец, смог найти время для того, чтобы отдать всё своё внимание своему драгоценному гостю. — Ч-что? — Пак громко удивился. — Нет, вовсе нет! Как всегда прекрасно! Я даже забылся! Настолько… ты был прекрасен… — он снова засмущался собственных слов, но при том не отвёл своего пристыженного взгляда от глаз Юна.       Черноволосый громко рассмеялся на это. И у Чимина вдруг что-то внутри оборвалось. Этот смех. В нём не пряталось превосходства, не читалось надменности. Он был искренним и таким неиспорченным. В какой-то момент старший и сам с удивлением понял, что засмеялся так впервые со дня смерти родителей. И также он отметил, что мысли эти более не заставляют его грустить. Жабо на его шее венчала материнская брошь. Быть может, она давала ему силы. Но, во всяком случае, он впервые за долгое время не думал о своей смерти, как о единственном возможном выходе. В нём медленно возрождалась его непомерная любовь к жизни. — Я уже девять месяцев не садился играть, пальцы плохо слушаются. Даже стыдно как-то. У нас с… — он запнулся на полуслове, тут же возвращая вновь тухнущий взгляд к ряду белых и черных клавиш, — у Тэхёна нет в замке ни рояля, ни пианино. Мне было негде практиковаться.       Король мягко прикоснулся к Шуге, подходя к нему со спины и доверительно укладывая свои ладони на чужие плечи. — Здесь ты можешь играть столько, сколько угодно твоей душе. В конце концов, оно было куплено для тебя, — он склонился над ним, почти невесомо целуя того в щеку.       Их прервал голос слуги, доложившего о том, что появилось что-то срочное, требуемое обязательного присутствия, Чимину ничего не оставалось, кроме как мазнуть руками по чужим плечам и удалиться вслед за своим помощником. Юнги вновь продолжил свою игру. Пак знал, что ему, действительно, нравилось ощущать, как проваливаются под его пальцами клавиши. Наверняка, сейчас это чувство заглушало в нём всё остальное, а звуки, что издавал инструмент, помогали ему успокоиться и расставить всё, что он знал, по полочкам. Раньше Мин часто садился за пианино или рояль, когда его что-то беспокоило, или он не знал, как поступить. Стоило начать играть, как всё становилось на свои места, весь мусор выметался прочь, а решения всех проблем находились будто бы сами по себе. Поэтому теперь он тоже был спокоен.       Он тогда вернулся лишь под вечер. Всё закрутилось как-то, и Чимин не ожидал, но готовился всё равно. Они жадно целовались, Пак позволял вести. Он скучал по этому необъяснимо важному чувству контроля над ним. Незаметно каждый уголок комнаты пропитался желанием и их горячим дыханием. Юнги вновь погружался в свой старый мир, он становился правильным. Таким, каким его знал Пак Чимин. — Растяни себя сам, — жаркий шепот на самое ухо, нет, Чимин не мог сопротивляться этому бесу, что столь искусно пожирал его душу. — Я хочу посмотреть. — В глазах его словно бы полыхнуло что-то привычно властное и горячее. — Только не испачкайся. — Я… Я чист, — тело младшего вмиг заполнил стыд, борющийся с желанием и собственными барьерами, не позволяющими ему ослушаться этого человека с невозможно сильным характером и ярким, буквально врезающимся в душу властным, взглядом. Голос его дрожал. Он чуть отодвинулся и завёл руку за спину. Взгляд его впивался в смятые простыни, он не мог заставить угомониться собственное сердце, бьющееся в эту минуту в невероятном ритме. — Смотри мне в глаза. Я не разрешал тебе отводить от меня взгляда, — Юн обхватил пальцами его подбородок, поворачивая лицо в свою сторону и возвращая взгляд на место.       Чимин тяжело сглотнул. Всё это жутко его смущало, но при том чертовски заводило. Было в этом что-то эстетическое, запретное. Особенно теперь, когда они выполняли неправильные, но родные друг другу роли. Их игра заставляла всё внутри гореть красным, тем самым, дурманящим и пьянящим. Он медленно ввёл в себя сначала один, а после и второй палец. Он старался двигаться быстро, но он забывал о том, как дышать, когда смотрел на ещё, в отличии от него самого, совсем одетого Мина. Вдруг ему подумалось, как бы это было, если бы Юн самолично сделал бы ему клизму, подготавливая к сессии. И эта мысль вдруг ужасно возбудила его. — Достаточно. Иди сюда.       Старший медленно стянул широкую длинную ленту со своей шеи, позволяя воротнику рассыпаться по плечам, и повязал её на голове Пака, стягивая волосы и забирая всякую возможность видеть. Всё это заставляло младшего лишь прислушиваться, жадно ловить каждый шорох и вздрагивать от любого касания к коже. Юнги связал ему руки за спиной. Эта игра сводила Чимина с ума. Бесчисленные укусы, сменяющиеся лаской.       Он чувствовал, как набухшая головка чужого члена коснулась его губ. — Открой рот, — он мог только прислушиваться. Он мог только выполнять.       Он послушно раскрыл рот, позволяя Мину вторгнуться внутрь. Сейчас он был лишь игрушкой в чужих умелых руках, и это доставляло ему удовольствие намного больше, чем владение кем-то из тех сабов, что были у него до этого. Юн двигался беспорядочно, не давая подстроиться и заставляя чуть ли не давиться членом. Он нарочно не считался с молодым правителем. Старший буквально насаживал чужой рот на себя, двигаясь то резко, то медленно. Чимин буквально задыхался от того наслаждения, что приносили ему эта жестокость, власть и лишения. Мозг воспринимал всё острее. Ближе, лучше.       Юнги похлопал его по щеке, так пошло, грязно, развратно: — Хороший мальчик, — Чимин был вне себя от счастья.       Ему вновь оставалось слушать и слышать. Копошения, каждый звук, каждый скрип. Он снова вздрогнул, когда почувствовал, как в кожу впиваются крепкие верёвки, как они огибают его тело. Мин связывал на славу, обвязывал и шею, и спину, и руки. Заставлял изгибаться, лишая последней свободы и рассудка. Всё, что мог позволить себе Король — оставить свой титул за дверьми этой комнаты, в которой так жарко. Всё, что ему было позволено — представлять самое грязное и подставляться под каждое касание, вышибающее последние остатки воздуха. Юнги был груб, брал жестко. Юнги позволял себе всё. И Чимин отдавался ему без остатка. Сильные и резкие рывки сменялись смазанными и медленными, но всё также глубокими. Казалось, будто пытался разорвать его изнутри, завладеть каждой его клеткой, испачкать и сломать. Чимин об этом мог только мечтать. Когда Мин был особенно жесток, руки Пака напрягались и сжимались в кулаки от той боли, что распирала его изнутри, хитросплетение из верёвок на его теле тут же натягивалось, это душило его. И для него это было чем-то невероятно возбуждающим. Он чувствовал чужую руку на своём члене, каждое движение воспринималось иначе. Мин Юнги определенно умел доставлять удовольствие. Он отлично контролировал процесс, он знал каждую болевую точку и каждую эрогенную зону. Он определенно был его хозяином. Господином Пак Чимина.       Каждое движение, каждый рывок и толчок уносили младшего всё дальше и глубже, он тонул в запретном наслаждении. Он насаживался сам, прося большего, и он получал то, чего так хотел. Весь мир перед ним то обострялся до невообразимой границы безумия, то вовсе рассыпался, точно пепел по ветру. Он видел, как внимательно Юнги наблюдает за своими действиями, как контролирует каждое движение, хоть всё и казалось беспорядочным и нарочито грубым. Он не позволял себе забыться, он заставлял Пака растворяться в боли и наслаждении. Он заставлял получать наслаждение от боли и боль от наслаждения, размывая все мыслимые и немыслимые границы сознания. — Ты как? — голос размыт, но при этом контрастом по мозгу бьёт, точно кто-то разлил красное вино на непорочно белую скатерть. Та пятном красным разрастается, ярким. Таким же пьянящим. — Е…Ещё, — еле выдавливает из себя сероволосый. Он весь взмок и не чувствует тела. Ему так плохо, что не выразить того, насколько ему хорошо. Ему так хорошо, что не найтись в этих желаниях и не понять, насколько плохо. Мин смотрит внимательно, обдумывая услышанное и делая какие-то свои выводы. Да, ярко, точно вино. И сначала смягчается, позволяет кончить, а потом вовсе тело покидает. — Нет, — целует мягко куда-то меж лопаток, — тебе хватит. У тебя давно не было такой практики. — Хороший мальчик.       Чимин хочет возразить, но тут же отвешивает себе мысленную пощечину. Какое право он имеет не верить в то, что сказал ему Юн. Тот развязывает верёвки, постепенно давая больше свободы. И только теперь Чимин понимает, что, кажется, вовсе не чувствует ног, так они перенапряглись. Так они отекли в неудобной позе. У него голова кружится от недостатка воздуха, но он так чертовски счастлив, что готов хоть сию же секунду всё вновь повторить. Шуга помогает ему обмыться, стирая всю грязь, все остатки проведенной сессии. Пусть та и была несколько короче, чем обычно. Чимину тоже нужно вернуться в ту норму, потому как никому более, кроме черноволосого, он не позволял к себе прикасаться так.       Его одевают, его укладывают. С ним мягки, теперь, когда он в этом столь нуждается. В его голове нет ни единой мысли. У него чертовски болит всё тело. Сейчас оно украшено глубокими красными вмятинами, оставшимися от грубых верёвок. Молодой король и не замечает, как доверчиво засыпает.       Они повторяют это ещё несколько раз, с перерывом в несколько дней. Пробуют новые места, новые игры, новые поверхности. И обновляют старые. Думал ли когда-нибудь Чимин, что поджидает его за поворотом? Имел ли он право любить ещё больше, если знал, что вскоре за Юнги вернётся Тэхён?

Очевидно, нет.

      Но ему было слишком хорошо, чтобы думать о плохом. Пусть его и не хотел отпускать полный холода и пустоты взгляд. Пусть его и преследовал тихий, преисполненный отрешенности, голос. Ему плевать. Рядом с Юнги он жалкий. Ради Юнги он никчёмный. Потому что Мин должен властвовать, потому что он должен ломать все границы и барьеры. Потому что рядом с Юнги Чимин хочет только слушать и выполнять. Потому что Пак Чимин никчёмный король для сверженного принца. Потому что ему некуда дальше, некуда сильнее. Рядом с ним, каждое чувство в Чимине доведено до своего пика. «Тебе не понять, поэтому просто убей и меня тоже».       Точно. Ему не понять. Он бы уничтожил себя на месте того мальчишки. Он бы изничтожил, превратил в кровавый фарш каждый сантиметр чужого тела, посмевшего напасть.       Он глаза закрывает, отпуская и взгляды все, и голоса. В конце концов, он не любит бесполезных людей. В конце концов, ему плевать на повороты судьбы, ему плевать на Тэхёна. Ему плевать на Чонгука. Сейчас у него есть Мин Юнги. Разве этого не достаточно для счастья?

Более чем.