Bondage.

      Чонгук не грустит. Ему всё равно. Совершенно плевать. Но отчего-то он совершенно точно может рассказать о каждой своей минуте, проведенной в той комнате у камина. И если дать ему перо, чернила и бумагу, он каллиграфически-чистым почерком сможет написать не один том книги о том, как это странно. В этой длинной истории будет много слов о его равнодушии и скуке. Потому что Чон Чонгуку, безусловно, всё равно на ставшие совсем иными взгляды, которыми Чимин едва не вылизывает Мин Юнги. И если раньше он не мог понять этих странных секунд слабости на собраниях в городе Королей, то теперь прекрасно понимал каждый нечитаемый ранее взгляд.       Теперь он может рассказать о многом. Не наболевшем, но надоевшем. Его привезли сюда и бросили, предоставив самому себе. Чимину вообще на него плевать. Изначально. И вовсе не ясно, для чего этот странный человек забрал его из родного королевства, поместив в своём замке. Он чувствует себя в этом месте не более чем частью интерьера. От него ничего не требуют, ему дают всё, чего он попросит.       Не важно, еда то или одежды. Не имело значение то, что он попросит. Ему точно это принесут. Но он никому не нужен. Впервые за шестнадцать лет своей жизни, ему не нужно думать или что-то делать. Впервые он может отдыхать, ему не нужно добиваться престола, ему не нужно думать о троне и претендентах. Ему лишь нацепили ошейник королевского саба да отпустили гулять по замку. Чимин посмотрел снисходительно сверху вниз взглядом спокойным, где ни любви, ни тоски. Только равнодушное смирение. Прежде чем удалиться прочь, оставив Чонгука одного, он наказал выполнять любую, пусть даже, казалось бы, невыполнимую просьбу младшего. — Он лишь маленький принц, потому, прошу вас, окажите ему теплейший приём. Пусть он ни в чём себе не отказывает.       Чонгуку даже нравится. Поначалу. Он расслабляется, позволяя себе спать столько, сколько хочется. Есть то, чего никогда прежде не пробовал, и столько, сколько позволяет совесть. Любые одежды, любые аксессуары. Тончайшие работы ювелирных мастеров, красивейшие произведения ткачих, вкуснейшие деликатесы лучших поваров. Ему выделили лошадь и личных слуг, что охраняли бы его во время прогулок по городу. Богато украшенные ткани, свернутые в огромные рулоны, буквально продавливали торговые лавки своим обилием, различные украшения, шкатулки и чемоданчики с драгоценными камнями. Иностранные торговцы зазывают покупателей, неумело коверкая иностранные для них слова.       Попав в это королевство, Чонгук впервые понимает, что такое действительно процветающее королевство, и отчего оно столь разрослось. У пристаней порта стояли огромнейшие корабли иноземных торговцев и путешественников. Всюду гомон и человеческий шум. По улицам туда-сюда снуют люди — мирные граждане довольные собственной жизнью. По мощёным мощным дорогам, гордо цокая копытами, тройки коней несут повозки с господами и госпожами. Казалось, что даже животные были рады находиться в этом месте. Фонтаны и бегающие, весело смеющиеся дети. Сабы, не стесняясь, идут по улицам подле своих хозяев, с гордостью сверкая собственным ошейником. Всем видом они показывают, как важно иметь своего господина, который будет заботиться о тебе, если ты будешь слушаться и выполнять то, что обязан. Есть здесь и красные улицы, где сабы ищут себе заработок, а доминанты — развлечение на ночь.       Чонгук сам видел, как закровили ключицы какого-то обычного мальчишки, когда он столкнулся нос к носу с юной барышней. Он видел, как та удивилась, и как обрадовался мальчишка. У девушки закровило запястье, и потому «новорожденный» саб чуть робко взглянул на неё, учтиво спрашивая разрешения на то, чтобы обвязать её руку лохмотьями оторванной от собственной рубахи ткани. Так творилась история этого огромного королевства.       На секунду парень даже поражается этому миру. Этому королевству ни к чему война. Здесь люди живут в достатке, здесь сабы ведут себя достойно. Они учтиво шагают рядом со своим хозяином, смотря вниз, они доверяют. Кого-то ведут на поводке, кому-то достаточно простого ошейника. У доминантов в ответ схожие браслеты на запястьях. Будто бы каждый в этом месте был счастлив. Совсем не похоже на болота королевства Чон.       Нет, их королевство тоже могло быть красивым. Просто не было. В их королевстве были другие правила, их, верно, было бы глупо сравнивать. Но Чонгук сравнивал. Саба вели дальше по городу. Двое высоких и огромных, точно живые каменные глыбы, сопровождающих его доминанта, даже не смотрели на Чона как на саба. Не было ни угнетения, ни превосходства. Они будто бы просто приглядывали за гостем Короля и добродушно показывали ему город. Ему показали даже громадную стройку, где над собором на длиннейших и высочайших лесах корпели мастера-строители. Работа шла слажено, каждый камень укладывался на своё место. Высота стен хоров, соединяющихся с нефами, уже достигали тридцати метров. Стройка длилась уже не один год. Грандиозные здания, стремящиеся к небу, в грандиозном королевстве, стремящемся к успеху. Мальчишки-подмастерья помогали взрослым, чем только могли, а девчушки и взрослые женщины месили растворы. До завершения, казалось, было ещё далеко. Но почему-то Чонгуку вдруг подумалось, что он хотел бы увидеть то, как эти люди закончат стройку. Он хотел бы зайти в этот собор, присесть на одну из молитвенных скамей, вдохнуть тяжелый аромат ладана. И возможно помолиться. Он бы хотел однажды прийти в этот собор. — Главный мастер, задумавший этот чудный собор, был сабом, — отчего-то с гордостью оповестил Чона один из доминантов. — Он был великим человеком. А теперь на его место встал его сын. Славный доминант, хорошая смена своему отцу. — Глаза мужчины горели восторгом, кажется, его так же завораживала эта стройка, как завораживала она Чонгука. — Господин Пак Чимин внёс огромный вклад. Каждый помогает, чем может, не важно, саб то или дом, когда все стараются на благо одного дела, никто не посмеет относиться к тебе с превосходством. Мы верим, что на нашем веку мы увидим, как откроются двери в это священное место. Мы верим, что услышим пение хора в центре залитой солнечным светом залы.       Они показали ещё несколько храмов, поля. Всё в этом месте казалось каким-то нереальным, будто бы весь мир отставал от них в своём продвижении. Будто бы весь мир стоял на месте, в то время как Паки стремились достичь невиданных высот. Он чуть нервно сглотнул, вспомнив, как небрежно он ранее относился к этому королевству, считав хорошее отношение к сабам не более чем глупостью. И на это место он однажды хотел идти войной.       Он часто выезжал за пределы замка, его всегда сопровождали, каждый раз показывая что-то новое. Однажды они показали ему то, что навсегда изменило его мнение о Пак Чимине. То было огромнейшим зданием, когда-то одним из храмов, теперь же, по указу нового короля, оно носило гордое звание библиотеки. Войти туда мог и богатый, и бедный, и саб, и доминант, и женщина, и мужчина. — Наш король считает, что нельзя отнимать у людей возможность развиваться, если те этого желают. При библиотеке работают старые учителя, они подбирают осиротевших и обездоленных, давая тем возможность научиться чтению и письму, а также давая нуждающимся не готовую «рыбку», но хоть какую-то работу, позволяющую жить и приносить свою пользу королевству. По праву это место — гордость нашего королевства. Сейчас Господин объезжает прочие города, дабы лично проследить за тем, как открываются такие же заведения в других местах. — Но это ведь храм… — удивлённо произнёс саб. — Господин Пак Чимин считает, что вера — это хорошо, но одна только вера и молитвы не научат людей чтению, письму и счёту. Для нашего короля истинный свет — это знания. Это славно, когда один гражданин просветляется, и глазам его открывается истинный путь света. За ним могут следовать прочие. Но что, если каждому дать выбор, вложив в руки факел, тряпку, огниво и немного смолы. Тогда каждый сам сможет осветить себе путь и выбрать дорогу, которой следовать. Одна звезда на небе красива, но когда темноту ночных небес освещают мириады этих ярких огней, небосвод становится многим прекрасней, разве Вы не согласны? Нельзя надеяться только на детей, человек может загореться и на пике своей жизни. — Наш Господин с самого детства не любил бесполезных. Не важно, будь то люди, животные или правила и законы. Каждый в этом мире должен нести свою пользу. Он лишь хочет осветить как можно больше умов.       Чонгук был поражен тем, что услышал. Обычные слуги, простые охранники, они говорили так, как не могли высказаться некоторые люди знати. Они развлекали его беседой и могли даже вступить в дискуссию. Когда оказывалось, что они чего-то не знали, оба пристыжено чесали затылок и с живым интересом расспрашивали об этом. Они интересовались книгами и обсуждали персонажей из разных историй.       Чон не соврёт, сказав, что ему впервые довелось увидеть столь начитанных слуг, способных и готовых к новым знаниям. С непривычки это общество и всё это королевство показались сабу абсолютно ненормальными и даже безумными. Дети и взрослые, что стремились к познанию и при том не теряли веры. Сабы и Доминанты, что имели как права, так и обязанности, строго прописанные в их контракте. — А что это за ряды? — он увидел очереди у необычных торговых палат. Полки их были уставлены только различными книгами, сверкая как простыми, так и дорогими расписными и кожаными корешками. — Здесь люди могут купить книги, как для себя, так и для библиотеки. Она заполняется трудами простых людей, хоть Господин также закупил и отдал туда достаточно большое количество книг. Здесь собраны самые разные науки и самые разные произведения. Господин хочет провести ещё несколько образовательных реформ. Он ещё молод, но уже имеет столь широкие взгляды на этот мир. Это позволяет нам гордиться нашим правителем и этим местом, которое мы, не стесняясь, можем назвать домом.       Чонгуку было не трудно представить, будто это место — его дом. Ведь точно так же ему потакали в замке. Ведь точно так же его игнорировала семья, как теперь не замечает Чимин. И не сказать, что это было для него чем-то важным. Ему самому было откровенно плевать на своего доминанта. Он не питал к нему никаких светлых чувств, но теперь он точно мог сказать, что жалким и недостойным королевского трона назвать его нельзя.       И как бы ни было великолепно это место, на самом деле, Чонгук многого не понимал. Его устраивала жизнь в замке, но отчего-то ему казалось, будто бы он тонет. Где-то глубоко в себе. Они не заключали договора, Чимин просто протянул ему ошейник, после надев на себя браслет. Каждое утро начиналось одинаково. Ничего не менялось. Вечером его каждый раз купали, подготавливая к встрече с Господином, но часы шли, а доминант так и не приходил. Никогда. Каждый вечер он просиживал в своей комнате, ожидая жуткого часа, когда им решит овладеть Король. Каждый вечер к нему робко стучится служанка, тут же склоняясь в учтивом реверансе, и приносит свои извинения: «Господин пожелал пригласить в свои покои другого саба. Но не беспокойтесь, Вы можете встретить Его Величество завтра за обедом», после чего тут же удаляется прочь. Она всегда называет разные имена разных сабов, за редким исключением они повторялись. И никогда не объясняет причин. Каждый вечер он слышит одну и ту же фразу, но каждый вечер его неизменно готовят к ночи с Господином Пак Чимином. И это раздражает до чесотки в кулаках. И это злит до ходящих желваков. Он видит старшего, только когда они выезжают на собрания. Лицо Чимина каждый раз украшает смесь полного равнодушия и вежливо-доброй улыбки. Он каждый раз позволяет лежать на его коленях, разваливаясь в кресле, как только вздумается младшему, и ничего не предпринимает, даже когда Чон нарочито грубо перебивает речи своего доминанта или влезает в обсуждения. И даже так младшему отчаянно казалось, что его не воспринимают, пусть ему и нравилось подобное своеволие. И всё же его раздражало, злило и задевало. Но, тем не менее, каждое утро он сидит за большим длинным столом, уставленным едой. И снова слышит уже вторую тошнотворно заученную вежливую фразу: — Господин Пак занят, он отобедает в своём кабинете, Вы можете не ждать Его Величество и приступать к еде.       Он не знает от чего, но это задевает каждый раз. Он был бы рад не видеть этого раздражающе красивого лица, но никто не смеет его так игнорировать. Он зло подрывается, направляясь прямиком в кабинет молодого правителя. За ним уже мчатся слуги, которых он нетерпеливо расталкивает, всё же заходя в комнату. — Ты меня за идиота держишь? — голос злой, сквозит обидой и уязвлённым самолюбием. Он ударяет кулаком о стол и голос повышает, привлекая к себе чужое внимание.       Чимин с пару секунд выглядит несколько растерянно, словно бы пытаясь понять, что происходит, но после, что-то в нём нехорошо меняется. — Ты чего-то хотел? — он смотрит глаза в глаза, не отводя взгляда ни на секунду. И от этого всё то, что накипело у саба, вдруг теряется, слова рассыпаются, а сам он будто и вовсе забывает, для чего пришел. — Или ты, быть может, чем-то недоволен?       Чон молчит, глядя на старшего точно кролик на голодного питона. У него отчего-то вмиг скручивает живот, и он со страхом понимает, что не может произнести ни звука. В сероволосом будто бы пробуждается что-то неизвестное и пугающее. За аккуратной внешностью и вежливой добротой прячется страшный монстр, который вдруг жутко пугает саба. Весь его гнев испаряется, тут же заменяемый непонятным чувством дикого страха, что сковывает и парализует всё его тело. Где-то у ключиц ему припекает чужое раздражение. — Тебе стоит задуматься над своим поведением, Чонгук, — голос спокойный, но, Чон может поклясться, что слышит глухой рык или тихое опасное шипение где-то между его слов. Где-то в голове он уже понимает, сколь глупым оказался его поступок. Странное необъяснимое чувство сжимает его органы в тугой узел и натужно поднимается к самой глотке, забирая способность даже дышать. Он не может понять ничего, но всё в нём трепещет, а каждая клеточка его тела замирает, кажется, постепенно умирая. — Я не ограничиваю тебя в свободе передвижения или выбора. Ты вдоволь ешь и вдоволь спишь, — взгляд короля становился всё мрачнее и серьёзней, что только больше, пусть он в этом себе и не за что не признается, пугало бывшего принца. — Слуги выполняют любую твою прихоть, приносят тебе всё, чего ты только способен пожелать. На моих плечах огромная империя, и я не могу проводить с тобой всё время, я не могу появляться по твоему первому желанию. Тебе стоит подумать об этом. Сунг , — он обратился к равнодушно стоявшему рядом помощнику, что на самом деле смотрел на Чона несколько насмешливо, — этот документ нужно переписать, — он оставался спокойным, но всё же явно выражал своё недовольство, передавая испачканный чернилами лист молодому мужчине, — меня отвлекли и потому я случайно закапал его.       Помощник тут же взял в свои руки лист, тут же принявшись оглядывать его, после чего с досадой ответил: — Ваше Высочество, к моему сожалению, этот документ есть лишь в одном экземпляре. Это договор о заключении партнёрства с Королевством Чхве, что находятся на соседнем континенте.       Король тяжело вздохнул и устало потёр виски. — Они ведь всё ещё в гостевом замке? Когда они возвращаются обратно? — Да, Господин, они всё ещё находятся в гостевом замке. Они планируют отчалить через три дня. — Славно. Я немедленно напишу письмо со своими искренними извинениями, а ты, как самое близкое из моих доверенных лиц, передашь его лично в руки Королю Чхве Сынхёну. Так же возьми в дар ему те вина, что не так давно привез купец из Королевства Ли. Будем надеяться, что он будет благосклонен и таки даст своё согласие на повторное заключение договора. Связи с этой империей крайне важны для нас, у них превосходные мастера в области скульптуры и зодчества, а также они располагают достаточно выгодным для нашего сотрудничества расположением. Я слышал, что им многие предлагают партнёрство, это будет ужасной потерей, если мы потеряем с ними контакт. Иначе мы никогда не достроим тот собор.       Король уже не обращал никакого внимания на своего саба, погрузившись в свои дела. Его личный слуга внимательно слушал каждое слово своего господина, после благодаря за оказанное доверие. Пак на секунду прервался, таки вновь обращая свой взгляд сначала на Гука, а после на слуг в дверях. — Уна, Меонг, проводите Чонгука в его покои, я полагаю, что он уже высказал всё, за чем пришел.       Чонгук не грустит. Ему всё равно. Совершенно плевать. Но отчего-то он совершенно точно может рассказать о каждой своей минуте и тишине, зависшей в воздухе, когда тем вечером его покои посетил Пак Чимин. Чонгук сначала и не понял, что происходит. Доминант выглядел раздраженным, войдя, он тут же бездушно окинул холодное пространство чужих покоев, медленно переводя взгляд на самого Чона. Когда он аккуратно принялся снимать с себя белые перчатки, складывая их на комод, Гук медленно начал вникать в то, зачем именно пришел молодой король. Он подходил к Чонгуку осторожно, будто специально медленно. У саба от страха стыла душа. Старший передвигался почти бесшумно. В его глазах таилась уверенность и что-то ещё, едва ли различимое. Едва ли понятное для Чонгука. На его плечо мягко, но одновременно с силой опустилась чужая рука, надавливая и опрокидывая саба на кровать. Чимин выглядел так, будто бы прекрасно понимал, что от него требуется. А у Чонгука в душе вились змеи от страха и волнения.       Он думал, что сможет дать отпор, показать, что он не какой-нибудь никчёмный саб, но всё, что у него получалось — нервно сглатывать вязкую слюну и жевать зубами собственные губы, когда Пак склонился над ним и провёл рукой вниз от живота к паху. Король ловил своим серьёзным взглядом каждое изменение в мимике, что заставляло Чона волноваться ещё больше. Когда между их лицами оставалось несколько сантиметров, а рука находилась опасно близко к паху, сероволосый вдруг рассмеялся, тут же вставая и выходя прочь. С тихим скрипом закрывающейся за доминантом двери, Чонгука разрывало от сухой констатации факта, произнесенной Чимином: — Пустая трата времени. Не закатывай более истерик, если не способен удовлетворить моих желаний.       Гук не знает, отчего эти слова так пробрали его. У него в душе всё ещё вьются кольцами змеи его страхов и наваждений. Ему обида глаза застилает, и хочется разнести всё в пух и прах. Чёрт. Он был готов отдаться. Он был готов слушаться. И совсем не был готов к тому, что всё это окажется шуткой. Издёвкой. Осознание давило на него, разжигая странные и необъяснимые чувства. Ему было всё равно, но ему всю душу разворошили одним лёгким движением. Ему было плевать, но будто предали.       Наутро его снова ждал пустой обеденный зал с ломящимся от еды столом. — Господин Пак занят, он отобедает в своём кабинете, Вы можете не ждать Его Величество и приступать к еде.       Ничего не поменялось словно, но это ранило. Когда плевать и когда делаешь вид, что наплевать, оказывается, вызывает очень разные чувства. Когда плевать, не нужно демонстративно отворачиваться и притворяться, будто спишь. Но когда ты всего лишь делаешь вид, что ничего не изменилось, оказывается, ужасно неприятно смотреть, как Чимин обнимает какого-то вовсе не сломанного, но пока что отчего-то растерянного Юнги.       Чонгук не грустит. Ему всё равно. Совершенно плевать. Но отчего-то он совершенно точно может рассказать о каждой своей минуте, проведенной в той комнате у камина. И если дать ему перо, чернила и бумагу, он каллиграфически-чистым почерком сможет написать не один том книги о том, как это странно. В этой длинной истории будет много слов о его равнодушии и скуке. Потому что Чон Чонгуку безусловно всё равно на, ставшие совсем иными, взгляды, которыми Чимин едва не вылизывает Мин Юнги. И если раньше он мог заставить себя в это поверить, теперь выходило хреново. Если ему дать бумагу, чернила и перо, он напишет целый трактат о том, как ненавидит Мин Юнги. Он расскажет вам целый роман о том, как был счастлив, когда на них напали. В этой длинной кровавой истории не будет улыбок, но там будет кучка ночных бандитов, решивших, что напасть на карету с Чон Чонгуком было хорошей идеей.       Он расправлялся с ними с особой жестокостью. Первого он задушил поводком, что Чимин добродушно оставил в кабине кареты, второго пронзил мечом первого. Он рвал и метал, буквально выпуская весь накопленный в нём яд. Один из нападавших увидел ошейник и позволил себе расслабиться. Очень зря. У Гука было отвратительное настроение. — Что, принцесска, думаешь с нами тягаться можешь? —изрёк мужчина. А уже через несколько минут кормил своей кровью снег. — Почему все людишки столь высокомерны, что позволяют себе думать, будто бы раз я принц, то никогда не пробовал крови? — спросил он скорее у пустоты, нежели у кого-то конкретного. Он был одним из наследников королевства Чон. И пусть то не было необычайно большим, но слыло почти столь же жестоким, как Ким. Он был принц, и он хотел править. Он был принц и потому умел убивать. Вновь и вновь он представлял себе, как избавляется от каждого, кого ненавидит. И это давало ему сил. Безжалостным быть не трудно. Он просто отдавал всего себя собственной ненависти, он просто хотел вытравить из себя змей. Но, когда очнулся, понял, что стоит в луже чужой крови. Так привычно.

Как раньше.

      В голове туман, пелена странная. И будто бы не он вовсе. Под его ногами один из тяжелораненых им бандитов, рядом с ним отрубленная им же чужая нога. Он не сходил с ума. Просто убивать — его инстинкт. Просто по частям люди занимают меньше места. — Если я саб, это не значит, что я не способен расправиться с кучкой недалёких людишек, возомнивших себя матёрыми охотниками за головами. — Это были последние слова, что услышал испещренный шрамами мужчина, тихо умирающий под его ногами, прежде чем Чонгук вновь воткнул лезвие меча в чужое горло. Он был не уверен, что его слышали. Но ему было плевать уже. Правда, плевать. Первый раз за столь долгое для него время.       Он приказал всем слугам, что были способны, разжечь костёр, он помогал им скидывать порубленные тела в трескучий огонь, отчищая дорогу от кучи рук, ног и туловищ. Неприятный запах горящей одежды и мяса забивал его ноздри. Точно. Убийство — инстинкт. Прямо как раньше. Никто не разрешал его сердцу покидать выкованных им же самим доспехов. Никто не разрешал обнажать душу. Она такая отчего-то никому не нужна.       Он хотел бы проснуться однажды другим. Без крови той, что пролил. Без оков и брони, в которую себя заковал. Но он Чон Чонгук. И то, что он оказался сабом, ничего не меняет. Убийство — всё ещё его инстинкт, стальные латы — всё ещё тюрьма. И в самом деле, даже дай ему кто перо, да чернила с бумагой, он бы к ним не прикоснулся. Чон Чонгуку плевать ведь. Даже если он помнит всё посекундно. Он вовсе не грустит.

У него просто змеи в душе кольцами вьются.