Bondage.

      Юнги теряется где-то между порочных глаз-улыбок, пухлых алеющих после минета и бесконечных поцелуев губ, полыхающих смущением скул и пышных, рассыпающихся в руках волосах, что так приятно комкать в кулаке, оттягивая голову назад и открывая доступ к роскошной шее с бронзовой от солнца кожей. Юнги растворяется между хриплыми стонами и сдавленными «Я тебя люблю» из этих восхитительных минетных губ. Он каждый раз завязывает ему глаза, говоря, что так интересней, интимней, иначе. На деле же боится всё ещё. Шрамы показать. Их практики всё изощренней, их страсть всё громче. Сессии длиннее, и, кажется, ночи короче. Они заходят всё дальше в своей запрещенной игре, отбрасывая все рамки приличия, их чувства далеко за пределами всех понятий и ограничений. Он ныряет в Чимина с головой, забывая, кто он есть на самом деле. К нему возвращается привычное Мин Юнги, и он старается запихнуть свои мысли по этому поводу куда подальше, чтобы не достать их никогда. Когда он видит своё отражение в зеркале, то долго смотрит, пытаясь найти в себе хоть что-нибудь, что могло зацепить в нём Пака. Или заставить Тэхёна вернуться за ним. И не находит. Его шея свободна от всяких оков, ошейников и прочей унизительной атрибутики, но время идёт и скоро уже месяц, как он находится в замке королевства Пак. Он всё ещё Мин Юнги.       Ему можно делать всё, что угодно. Только замок без сопровождения Чимина покидать нельзя. И это похоже на клетку. Молодой король советуется с Мином о разного рода договорах и стратегиях развития королевства, на что всегда получает весомый аргументированный ответ. Он берёт его с собой на некоторые осмотры города и старается не сводить со старшего глаз. Однако Юн замечает каждый раз всё большую странную тоску в глазах напротив. Король мнёт губы зубами, взволнованно что-то обдумывая, но так и не решаясь озвучить того, что так его терзает. Когда Юнги участливо спрашивает, что не так, Чимин лишь виновато отводит взгляд, нервно перескакивая со стен на пол, оттуда куда-то в сторону, куда угодно, только не на старшего. Он снова закусывает нижнюю губу. — Я… — начинает он неуверенно и робко, всё никак не решаясь поднять взгляда на черноволосого, — я не «хороший мальчик», Хён. Я… Я ужасен, мне хорошо с тобой, так хорошо, но я… Я каждый раз думаю о том, чтобы… — у него голос виноватый, полный нерешительности, и к концу предложения он скатывается в невнятное блеяние. — Что? — Юнги не хочет, чтобы его голос звучал резко, он правда не расслышал, но Пак опасливо вздрагивает, и хочет было начать отнекиваться.       Мин не даёт, сверля пронзительным взглядом. Ему никогда не нравилось, когда младший вёл себя так. И только это, пожалуй, заставляет сероволосого сказать правду. — Я хочу попробовать сверху… Мне кажется, что я смог бы… Доставить тебе удовольствие, ну, не только привычным способом. Я бы мог показать тебе, чему научился и… — Я подумаю, — неожиданно для себя сдержанно выдаёт Шуга, улыбаясь чуть натянуто. И, тем не менее, он отчего-то не может вытянуть из себя категоричного «нет», в ответ на честность. Скомканный отказ застревает где-то в горле, а язык прилипает к нёбу.       «Я подумаю» звучит крайне неопределенно и размыто. Но иначе он не может. Он хочет немного подумать и успокоиться, а потому намертво уходит в свои мысли на несколько дней, теряясь теперь уже между массивных стеллажей и книжных переплётов. Все его мысли затапливает всё то, чего он сторонился, что так судорожно хотел запрятать даже от себя. Он саб, и, стоило помнить, что Чимин — доминант. Природа своё берёт, но Пак верно любит его, потому что давно мог просто приказать, и едва ли Юнги помогла бы его хвалёная королевская гордость. Он не знает, что ему страшнее: снова сабом или увидеть реакцию на собственное тело. И нет, он не говорит, но надрывное тэхёново «Доверься мне» всё ещё разрывает ему душу ко всем чертям. Ему нужно подумать о многом, и потому он избегает, по возможности, всех. Вот бы ещё от себя спрятаться можно было. У него часто метка болит, напоминая о себе и о существовании неразрешенных проблем.       Он честно листает страницу за страницей, проглатывая текст, но при том не помнит и слова. Он слишком глубоко зарывается. Там всплывают все диалоги и громкие слова Джина. Если бы Юнги знал, что Тэхён — его смерть, он бы тоже его отослал как можно дальше. Он бы за ним никогда не вернулся. Потому что свободу свою любит и жизнь. Хоть в последнее время считал, что смерть многим привлекательней. Он не замечает ничего и никого, забывая и про рояль, и про Чимина. Но выныривает всё же из накрывших его глубоких вод размышлений в один из вечеров. Он спрашивает у слуг, на месте ли их господин, и, получив положительный ответ, просит немного робко и сконфужено о том, чтобы его подготовили. Один из слуг смотрит удивлённо и непонимающе, очевидно наслышанный о громком времяпрепровождении Господина и этого молодого человека. — Как саба, — уточняет черноволосый.       Он стоически выдерживает всё то неприятное, что ему предстоит, и переодевается в свежую рубашку, что так скоро снимет. Он входит в комнату отдыхающего Пака только после разрешения, показывая этим свой немой ответ. Чимин сглатывает, совсем чуть волнительно. Очень, на самом-то деле. На локтях приподнимается, вовсе не веря в то, что старший на такое согласился. Шуга мнётся немного и вот теперь уже сам жуёт губы от того кома нервов, что застрял в его глотке. Закусывает внутреннюю сторону щеки и всё пытается унять дрожь в пальцах. Было бы честным признаться, что он не готов, совсем не готов к тому, чтобы кто-то увидел его тело. Он тянется к пуговицам, медленно, одна за одной оголяя своё тело. Он чувствует, как вместе со сползающей с плеч тканью, с него пластом сползает и душа тоже. Тревожные мысли заполняют собой всё пространство, одна ужасней другой. Он скован, но не физически. Это где-то там, в душе, где, говорят, увидеть нельзя. Зато можно почувствовать. Глаза зажмуривает, лицо опуская, ему правда страшно. В комнате стоит тишина мёртвая, такая всегда душит и только больше давит. Он вдруг представляет, как невообразимо ужасно выглядит его тело в отсветах свечей и камина. Ему сразу хочется исчезнуть, пылью в руках развеяться. Через страхи свои переступает и вдруг с содроганием замечает чужой стеклянный взгляд. Чимин не мигает, медленно продвигаясь от шрама к шраму, от укуса к укусу. И Юнги понять ничего не может. У него вакуум в голове, кошмар в реальность перерастает. Где-то внутри зарождается паника, и он даже успевает сделать один неловкий шаг назад, прежде чем Пак хватает его за руку и на себя тянет. Он всё ещё поражен, это видно. В нём разгорается что-то некрасивое, большое и страшное. Что-то, что он старается запрятать поглубже, уберечь от Юнги. Он ужасно зол и, стоит сказать, настолько же шокирован. Огромный шрам рассекает чужую кожу от плеча вдоль груди, сбоку вмятины от чужих клыков, и ещё несколько шрамов хаотично разбросанные по всему телу. Рядом с таким ярким именем предназначенного едва виднеется уже аккуратная, но всё же ужасающая Чимина метка чужого королевства. Клеймо, словно бы на скотине или кукле бездушной. Ему хочется рвать и метать, превращать Ким Тэхёна в пепел, так, чтобы медленно и мучительно, но он лишь мажет губами по чужим огрубевшим запястьям и шепчет совсем уж на грани слышимости:  — Не нужно стесняться своего тела, — Юнги, однако, слышит, — ты любой для меня прекрасен. Ты же знаешь об этом, да?       Юнги знает. И подпускает. Он доверчиво точно так же позволяет завязать себе глаза и даже обещает быть послушным, если только Молодой король того пожелает. Он позволяет себе и Чимину принять своё тело. Он расслаблен, даже если в голове пурга из мыслей ненужных, тревожных, жужжащих точно рой опасных жалящих его ежесекундно пчёл. Он чувствует, как верёвка впивается в кожу запястий, и думает, что потерпеть может немного. Податливо гнётся в силу способностей, позволяя себя обездвижить, пока вдруг голову его не простреливает образ. Страшный. Его тишина окружает, и он слышит беспокойный шорох чужой одежды, а потом руки чувствует на боках худых, плавно по бедрам ведущие. Темнота вмиг складывается в семнадцать масляных и голодных взглядов, топя тело в подступающей волне истерики, накрывающей его горячей неконтролируемой лавиной. Юнги готов поклясться, что чувствует, как задыхается от, сковывающего и леденящего душу, страха. У него голос надрывается точно бумага, в ту же секунду срываясь загнанными тяжелыми вдохами. Он брыкается, пугая и Чимина, и себя. Контролировать себя не может, но он словно бы снова там, в той ночи, что, думал, отпустила его. Та поднимается откуда-то из низа живота и подкатывает к горлу, тут же вырываясь криком: — Развяжи! — Что не так? — голос удивлённый и встревоженный.       Шугу паника накрывает, и слёзы накатывают сами собой. Его тело помнит каждую минуту и наполняется липким страхом. Тот заполняет каждый участок сознания и сдавливает органы. Его буквально ломает, и он почти уже слышит хруст собственных костей. У него болит каждый сантиметр тела, чужих вопросов не замечая, лишь мантрой повторяя одну и ту же просьбу, заходясь в сухих рыданиях. Он захлёбывается не то эмоциями, не то воздухом, исчезнувшим от резко натянутых в страхе им же верёвок. — Р… Развяжи! Развяжи меня сейчас же! — крик переходит в истеричный, надломленный, задушенный. — Я… Развяжи! Отпусти! Я не хочу! Хватит! Пожалуйста…       Последний шепот, кажется, ломает уже Чимина, заставляя отмереть и кинуться развязывать. Но Юнги брыкается, ничего и никого не замечая, чем только усложняет всё. Пак не знает, кому сейчас больше страшно, но, кажется, всё же Юнги. Откровение превратилось в кошмар. А кошмар стал самым большим откровением. Младший боится, что неправильно сделал что-то, подрываясь за ножом, припрятанным под одним из слоёв его мягкой кровати, тут же судорожно верёвки перерезать начиная. Он разрезает и повязку на глазах, и все прочее, что сковывает движения. Мин хочет отбиться да исчезнуть поскорее. Он не хотел вспоминать, он не хотел туда снова и даже не думал, что всё это вызовет в нём столь ужасные чувства. Он хочет вырваться, но Чимин его всё равно обнимает и не отпускает до тех пор, пока тот вырываться не прекращает. Прижимает к себе с силой, пока тот буянить не перестаёт, и пока всё не сходит на чистейшую истерику. — Прости. Я не знал… — у него голос виноватый и что-то развороченное внутри, вместо души. Он неловко гладит его по голове и меж лопаток, нащупывая новые шрамы на спине. — Ну-ну-ну, тише, всё хорошо, — Шуга заходится слезами, и, чёрт, Чимин чувствует, как дрожат чужие плечи. Саб в него хваткой впивается мёртвой, и сам теперь ни за что не отпускает. Пак успокаивать не умеет, но старается честно, скомкано подбирая слова и понижая голос до предельно допустимого, доверительного и успокаивающего. Чужие страхи, кажется, накрывают его самого, но он сжимает тело старшего лишь сильнее. — Ну, я не буду больше так, ну… Всё хорошо… Тсс, — по спине похлопывает и будто бы впервые замечает, насколько Юнги в его руках хрупкий. И совсем похожий на идеал сабмиссива для Чимина.       Память рисует картины их детства, где улыбки и игры на улице. Заливистый и заразительный смех, лай игривых щенят во дворце Мин. Он и сам заходился смехом, так редко забываясь рядом с ним каждую секунду. Ему было будто бы вовсе плевать на то, что он не любит животных, потому что рядом с таким невероятным Юнги Пак Чимин любил весь мир. — Робби! Робби! — смех, и вот уже щенок заваливает принца на зелёную траву, вылизывая лицо слюной. — Фууу, — Чимин смеётся тоже, когда Юн указывает пальчиком на младшего и просит собаку облизать его тоже, — нееет, — смеха собственного удержать не может, — фуу, слюнявый. — Зато верный! — улыбка сладкая, пусть и перепачканный весь. — Робби! Ко мне! — слова застревают эхом в сознании.       Воспоминания рассыпаются двойным эхом в сознании, голоса появляются и смазываются, после вновь контрастом яркости и чёткости разбивая прочь всё самообладание. У доминанта руки дрожат, он крепче к себе прижимает, понимая, что впервые видит, как старший разрывается от слёз и боли. Впервые наблюдает, как Мин Юнги выворачивает страхом. Неудержимым порывом, штормом эмоций накрывает. Чимина накрывает тоже. Но лишь ненавистью. К Ким Тэхёну, конечно же. Будто бы он мог хоть когда-нибудь посметь возненавидеть Мин Юнги. Нет, нет, нет. Никогда. Его сердце сжимается болью только от одной этой ужасной мысли. Не существует такого мира, где он бы мог. Как не существует и мира, где на ключицах Мин Юнги было бы выведено Пак Чимин. Об этом он тоже думать не хочет. Больно. — Я — саб! Почему… Почему я саб? — голос надрывный и содрогающийся, старшего выкручивает словно бы, ломает, наружу внутренностями выворачивает. И Чимин не виноват, но удары стойко держит, с секундой каждой угасая. Юнги больно бьёт, но там всё живо и страшно. Он дышит тяжело, отпуская последние надежды, последнюю уверенность. — П-п-почемууу-уу-у, я не могу та-ааа-аак, — слова растягиваются в чужих слезах.       И вот Юнги вернулся вроде, но другим всё равно, а теперь вот и вовсе искрошился, кажется. И отпустить пытался, и принять, но страхи во всех живут, их не убить так просто. Чужие редкие всхлипы рвут всё то мягкое на живую, ошмётками раскидывая. Чужие крики точно лезвие тупое и ржавое, так труднее и больнее. Младший не знает, сколько они так сидят, но, во всяком случае, он не отпускает Юнги до тех пор, пока тот не успокаивается. Он продолжает его неловко поглаживать, слушая бессвязные проклятия, чернью льющиеся из чужих губ, честно проклиная себя за идею связать старшего, пусть и не знал. Пак успокаивать не умеет, тем более, если это кто-то настолько близкий. Но, тем не менее, кажется, он действует на Мина точно успокоительное, потому что спустя какое-то время тот прекращает всяческие попытки выпутаться из чужих рук, а сердце его пусть и долго ещё бьётся загнанной птицей, всё же постепенно успокаивается. Сероволосый понимает, что задел, очевидно, самую глубокую из всех имеющихся у Юнги ран. Он старается не тревожить чужое опустевшее сознание, укладывая того рядом как можно аккуратнее. Ему страшно теперь даже дотронуться до саба, будто бы он его только доломает одним движением неловким. Но Юн сам доверчиво жмётся, будто бы пытаясь спрятаться от собственных страхов в чужом тепле и трепете. Сероволосому страшно, но он вдруг думает, что теперь пришла его очередь молчать, терпеть и защищать.       Утром он жутко непривычно не находит Мина рядом. Ему холодно и пусто, когда он понимает, что никто снова не играет на рояле. Ему хочется кричать или отмотать время назад, ни за что не прося у старшего вновь стать нижним. Короля не покидает ощущение, что он потерял Шугу раз и навсегда. И даже когда он находит его сидящим на полу меж стеллажей библиотеки, бездумно листающим какую-то из книг, ему не становится легче. Между ними вдруг стена из корки льда, а сам Мин даже не думает отрывать взгляда от желтеющих страниц. Пак сказать хочет, даже если сам не знает, что именно. Но хочет всё равно, да только не может, — те застревают противно скопом воздуха где-то между рёбер. Ему тяжело, сломленный образ всё ещё стоит перед глазами, а полные отчаяния крики так же отдаются эхом в ушах. Его как обычно не вовремя находит помощник, и потому Правителю не остаётся ничего, кроме как кинуть очередной тяжелый взгляд на саба, прежде чем удалиться прочь. Только черноволосый молчит и на следующий день, а потом у Чимина появляются новые бесконечно важные дела. Ему трудно сосредоточиться, но он упрямо гонит ненужные мысли от себя, каждый раз повторяя себе совсем уж какое-то неуверенное «Всё хорошо. Он выдержит. Он придёт сам, как только подумает. Всё хорошо. Мне нужно просто верить».       В вечно приветливом замке становится мертвенно тихо и настолько же тускло. Он пару раз натыкается на Чонгука. Тот выглядит растерянно и чуть опасливо оглядывается по сторонам. Не знает, что ему делать, но потом подбирает остатки дерзости, смотрит гордо только вперёд и показательно проходит мимо. Чимина это смешит на секунду. Саб у него, в самом деле, довольно забавный и, быть может, со временем из него выйдет даже что-то толковое. Но пока он лишь провожает его тихим взглядом и снова вспоминает о Юне. И не знает, почему в этот раз не может найти в себе сил подойти, но будто бы не имеет права на это. Старший должен прийти сам. И дело здесь вовсе не в проснувшейся гордости доминанта, если для Юнги, то он готов хоть в огонь, хоть в воду. Хоть себя в жертву. Его самого пугает порой, но иначе не может. Однако, Юнги должен прийти сам.       Тот находится в комнате Чимина, и это доминанта приводит в ступор. Черноволосый саб сидит на кровати, смотря куда-то в сторону камина, ровно до тех пор, пока не слышит тихий стук подошв. Глаза поднимает, почему-то вновь уставшие, будто за дни эти весь ад ему домом родным стал. — Ты… Поможешь мне? — сглатывает тяжело, лицо в отблесках огня приобретает какие-то совсем иные совершенные черты.

Юнги — саб.

      Это осознание всплывает в Чимине будто впервые, оно столь яркое и пугающе правильное. Между ними то холодное, не ясно кем воздвигнутое тает снова, делая их на одну «стену» непонимания ближе. Пак смотрит, спрашивая немого разрешения, и тут же получает его едва заметным кивком. — Я помогу.       В этот раз Юнги не хозяйничает совсем, позволяя себя раздевать и переходить Чимину все рубежи самостоятельно. Пак не завязывает глаза, он смотрит в них, когда берёт в руки новую верёвку и когда заводит чужие руки за спину. — Ты должен мне верить. Ты ведь можешь?       Мин кивает, но вздрагивает всё равно, когда чувствует, как постепенно его конечности лишают свободы. Глаза паника знакомая застилать начинает, забирая с собой и спокойное дыхание, но он слышит на самое ухо: — Пожалуйста, поверь мне, — слова младшего странным образом находят отклик и смешиваются в одно целое с просьбой довериться, услышанной от Тэхёна. Но сейчас эта смесь странная его лишь успокаивает, заставляя панику нехотя отступать. Юнги доверяется ему только потому, что верит ему, потому что он знает его почти всю жизнь. И это кажется ему действительно чем-то интимно-личным. —  Не зажимайся, — поцелуй в копчик, — расслабься, я буду аккуратен, — он чувствует кожей, как дрожат чужие губы и, в самом деле, ему до сих пор чертовски страшно. Но это кажется так же чем-то важным. — Расслабься. Я рядом, я с тобой, — голос соскальзывает в доверительный шепот. — Обещаю, ты испытаешь только самые лучшие эмоции. Юнги не знает, что именно на него влияет: то, что говорит Чимин, или то, что это говорит Чимин. Быть может это пресловутый инстинкт саба, заставляющий его подчиняться. Но Мина, в любом случае, отчего-то тут же покидает всякий страх, а тело расслабляется само по себе. Чимин любовно оглаживает чужие худые бока, заставляя Юна плыть топлёным воском в руках скульптора. Их тесная связь становится ещё толще. Пак обходителен и ласков. Он никуда не торопится, помогая привыкнуть к ограничениям свободы. И в самом деле, кажется, является для Мина лекарством. Он предельно честен и для начала обговаривает вслух каждое своё действие, после медленно начиная растягивать, но к удивлению понимает, что этого почти не требуется. — Я… Я попросил слуг, чтобы меня подготовили получше. Мне было страшно… Прости.       Чим чуть улыбается на это и говорит, что отомстит в другой раз, потому что в этот раз обещал быть мягким. Он входит осторожно и после даёт привыкнуть, как сабу, так и к себе. Двигается плавно, уделяя всё своё внимание Мину. И в самом деле, доставляет только лучшие ощущения. Юн вздрагивает и не может сдержать стона, когда чувствует, как член Чимина внутри него проезжается головкой по какому-то особенно чувствительному месту. Он чувствует, как постепенно доминант наращивает темп, и, впервые, как ему приятно, когда боль мягкими монотонными волнами расползается по его телу. В этот раз ему не запрещают ничего, и потому он сам не замечает, как растворяется кусочком масла в этой неге. Чимин не требует ничего, кроме доверия и расслабления, а потому Мин с лёгкостью даёт ему всё и разом. Он чувствует, как ритмично, но вместе с тем не резко в нём двигается Пак, он чувствует, как напрягаются его мышцы на ногах и руках, но как в противовес этому податливо расходятся стенки ануса под чужим давлением, раз за разом заставляя дрожать, когда дом задевает комок нервов. Он ощущает горячие губы на собственной спине и лёгкое удушье от слабо сдавливающих горло верёвок. Но ему не страшно и, если отпустить всё то, что гложет, то, ко всему прочему, ещё и чертовски хорошо. Он отдаётся этим чувствам полностью, развевая мысли прахом по ветру, позволяя владеть и телом, и душой. И сдерживается уже лишь однажды, когда понимает, какими далёкими кажутся все эти поцелуи-бабочки. Ему хочется задохнуться, когда понимает, что с губ чуть не сорвалось хриплое «Тэхён», а потом лишь закусывает их сильней, слыша чиминово преданное «Люблю». Он чуть давит улыбку, стараясь забыть что-то. Потому что Чимин честный, он рядом и ещё надёжный. У него невероятно тёплые руки и глаза-улыбки, губы пухлые, а волосы пышные рассыпаются в руках водопадом из серебра. Но тонет Юнги совсем в других ощущениях и образах. — Ты напоминаешь мне кота, — старший позволяет себя обнимать, он измотан собственными страхами, мыслями и чувствами, а потому сейчас ранимый и в защите нуждается, даже если никогда об этом не говорит. — Своенравный, но к знакомым рукам льнёшь. Тёплый, мягкий. — Ты ведь не любишь бесполезных существ? — глаза закрывает, почти засыпая. — Ну, я отношусь сносно к котам, — Чимин доволен. Ему кажется, что до момента этого он не дышал даже, но теперь ожил. — В конце концов, в день нашего знакомства, на балу в честь моего дня рождения, ты подарил мне тогда ещё котёнка. — Ну, я ведь не знал тогда о том, что ты не любишь всё живое, — Мин смеётся тихо, прямо сейчас ему правда хорошо. Пак снял верёвки, и теперь у него голова немного кружится, а ещё он чувствует, как к его конечностям вновь приливает кровь, мелко покалывая кончики пальцев рук и его, — что не несёт никакой пользы. — Я плакал, когда Анабэт умерла. Ей было уже целых двенадцать лет. Я любил Анабэт так же, как люблю тебя. — Тогда, если ты отведёшь меня завтра к торговым рядам, я куплю тебе нового кота, — обещает саб. — Чтобы я опять плакал, когда придёт время его смерти? — младший шутит, улыбаясь в чужой затылок. — В чём проблема? Подарю ещё одного. — Тогда, кот. Чтобы такой же, как ты, — Чимин зевает, после утыкаясь носом в чужую шею. — Хорошо, — так же засыпая, вторит ему Юн. Метка немного покалывает теплом, но сейчас это только больше расслабляет. Мину впервые за долгое время свободно дышится, но, закрывая глаза, он всё же позволяет своему телу принять все свои мысли, даже если там совсем иные поцелуи, пшеничные волосы, полный власти взгляд и, чёрт бы побрал шугину память, аккуратная родинка на носу. Он слишком устал, он подумает об этом. Но потом. Не этой ночью. Сейчас он будет спать. Ему так не хватало этого. Даже если для этого ему приходится теряться среди ненавистных образов. Юнги помнит свой порок.

Юнги знает свою зависимость.