Bondage.

      Чимин просыпается рано и впервые находит Юнги рядом с собой беспечно спящим. В некоторых местах у Мина всё ещё видны следы от верёвок, и теперь Пак может позволить себе рассмотреть старшего полностью, не упуская ни одной детали. Ему всё ещё не дают покоя эти странные шрамы, но, если честно, через несколько минут он находит их очаровательными и завораживающими, потому как, кажется ему, они вовсе не портят чужого тела. Он наблюдает за тем, как мерно вздымается грудь Мина, как немного подрагивают его ресницы, и как солнце вновь путается в чужих смоляных волосах. В сознании молодого короля не остаётся ни мысли о том, что Юнги, лежащий перед ним, может быть доминантом. Он может быть своевольным, неправильным, упёртым или сколько угодно грубым, прямолинейным или непослушным. Но тем не менее, теперь он видит, что Юнги, действительно, саб. Взгляд младшего медленно скользит по бледному телу, напрочь игнорируя так сводящие с ума ключицы, — они принадлежат другому. Он ненадолго замирает, когда слышит хриплый тихий голос с толикой насмешки: — И как долго ты столь бесстыдно рассматриваешь тело беззащитно спящего саба?       Чимин краснеет немного, на что Мин только смеётся, вновь позволяя мягко себя целовать и трепетно оглаживать своё тело. Он чуть выгибается, подставляясь под чужие прикосновения. — Ты самый лучший, — ласково шепчет Пак в один из утренних поцелуев. — Как мраморная статуя? — Шуга смотрит, и не ясно, то ли в шутку спрашивает, то ли правда так считает. — Как кукла? — Как человек, Юнги. Не смей сравнивать себя с вещью при мне! — Чимин не знает, сколько в этом вопросе шутки, но для него это важно и потому воспринимается серьёзно. — Хахах, я слышу нотки доминирования? — у черноволосого, очевидно, несколько игривое настроение с утра, а потому он улыбается и продолжает провоцировать Пака. — Если так я смогу заставить тебя называть себя человеком, я буду приказывать тебе каждую секунду, — у сероволосого в глазах пляшут черти, эти глаза и улыбка полны порока и одновременно с тем смущения, когда он чуть сглатывает, продолжая говорить. — Но если хочешь сравнения с мраморной статуей, я бы сказал, что ты самое лучшее произведение искусства. — Спускается дорожкой поцелуев ниже, к торсу. — Идеальный, без воска. Один в своём роде. — Чимин краснеет немного от собственных слов, но всё равно нависает над Юном, смотреть продолжая, он не в силах оторвать взгляда. — Лесть тебе не к лицу, — Мина это чертовски смущает, он отводит взгляд в сторону, потому что в противовес всему он так и не может найти на лице Пака и малейшего намёка на нечестность. Тот как обычно предельно открыт. Шуга к ласке не привык. — Без воска сейчас никто не делает.       Чимину вдруг чертовски грустно становится. Он бы сказал, что если Юн не идеален и в воске нуждается, то он бы с радостью им для него стал, скрыв все огрехи и неточности. Но лишь улыбается почти отчаянно. На это способен только Тэхён. Надеется честно, что старшему перемены незаметны, а потому ещё раз ведает и, наконец, вылезает из кровати.  — Вставай, ты мне кота обещал.       Через несколько часов они седлают коней и выступают в сопровождении нескольких слуг. Рядом с ними, но всё же чуть поодаль едет Чонгук. На его лице не читается ни малейшего интереса к происходящему, он лишь вжимает шею глубже в длинный пушистый мех накидки. Зимы здесь достаточно тёплые, но он давно не покидал замок и потому чуть ежится с непривычки. Он удивлённо озирается по сторонам, когда чувствует, как кто-то набрасывает на его голову капюшон, а потом обнаруживает, вновь спешно нагоняющего, королевского коня Юнги. Он не оглядывается и ведёт будто бы не при делах, но тем не менее сам саб замечает, как Мин недовольно говорит что-то Чимину, кивая головой в сторону Чона. Чимин что-то отвечает чуть шутливо, а потом, Гук может поклясться, он видит, как Юнги закатывает глаза, возводя их к небу, протягивает руку и точно так же натягивает капюшон на пепельную макушку доминанта. Мин улыбается и даже шутит, эта улыбка не похожа на спокойную, какую привык за последнее время видеть Пак или тот же Чонгук. Она одновременно красивая и безэмоциональная. Его точно что-то тревожит, но он вновь и вновь молчит, умудряясь спрятать себя от всплывающих мыслей. У него всё ещё кружится голова, и он чуть смущенно чешет шею, пытаясь нащупать кончиками пальцев выемки, оставленные ночными верёвками. Они посещают торговые лавки, проходя мимо одну за другой. Пак вручает одному из сторожевых, которого отправляет сопровождать Чона, небольшой, но достаточно увесистый мешочек со звенящими в нём монетами, наказывая купить всё, что захочет саб, но в пределах этой суммы, сам уходя на другой ряд вместе со вторым охранником и Мином. Они долго ходят среди торговцев, осматривая товары. Их то и дело пытаются завлечь и впарить что-нибудь втридорога. Среди разнообразия товаров они находят торговцев живностью. Торговец хитрить пытается, выдавая обычных бродяжек за породистых созданий с высокой кровью. — Мне нужен чёрный кот, — твёрдо выдаёт Шуга, на что получает полный удивления и священного страха взгляд. — Вы что, Господин, — раскланивается мужичок, потирая ладоши и жмуря глаза от яркого солнца, бьющего ему по глазам. — Чёрных не имеем. Чёрные к беде! Это всем известно, чёрный — плохой знак!       Они проходят ещё не одного торговца и прилавок, но везде ответы одинаковые, точно зазубренные. Все шепчутся за их спинами и провожают взглядами, прежде чем они не останавливаются у ещё одного мужчины. — У меня, молодые Господа, есть всё, чего только способно пожелать Ваше сиятельство, — он улыбается местами беззубой челюстью и старательно вытирает перепачканные пальцы о замасленную ткань одежды. — Камни: большие, маленькие, редкие и тех, что много по всему рынку. Ткани. Золотые шелка, пурпурные. Сатин. Расшитые пояса! — Он всё старается привлечь внимание богато одетых мужчин, очевидно рискуя. — Животные! Как шкуры, так и живые!       Юнги замирает тут же, обращая своё внимание на ушлого и хваткого торгаша. — Есть ли у вас чёрный кот? — его голос серьёзен, он заставляет чуть опасливо сжаться мужчину.       Тот обдумывает тщательно. Но потом, видимо, наконец, взвесив все за и против, чуть кивает: — Прошу за мной, Молодые Господа. Чёрные — опасные, но у Яндона найдётся чёрный зверь для столь светлых лиц! — он достаёт из корзины совсем ещё крошечного котёнка. Шерсть его лоснится чёрным. — Чёрный! И только один! Вы нигде такого больше не найдёте на этом рынке!       Мин руку тянет к зверьку, но торговец его тут же прячет обратно в корзину. — Деньги вперёд! С корзиной отдам за двадцать золотых! — Он противно щурится, смотря на бледное лицо Шуги. — Двадцать золотых? — удивлённо спрашивает Чимин. — Не слишком ли за кота? За такую цену я могу позволить себе мешок сахара или двух здоровых рабов. — Так не просто кот, Господин! Чёрный! Пантера! Зверь редкий, Яндон за него глазом поплатился, — торговец задирает повязку на лице, демонстрируя уродливый достаточно свежий шрам. — Есть ещё шкура большой кошки!       Пак, кажется, ещё что-то возразить хочет, но Мин прерывает его, вытаскивая из-за пазухи кожаный мешочек с гербом Кимов. — Здесь ровно двадцать, — он кидает мешочек в руки мужчины. — Давай сюда. Корзину с животным передают охраннику, веля следить за тем строже, чем за ними самими. Чимин следует рядом с Шугой — Я думал расплатиться сам. — Тогда это не было бы подарком, — Юнги смотрит на Чимина как на последнего глупца. — Но откуда у тебя такие деньги? — Нашел в кармане накидки, которую дал мне Тэхён, — почти безэмоционально выдаёт старший. Они гуляют ещё недолго, осматривая ленивым взглядом ломящиеся от товара полки. Те увешаны одеждами, самодельными игрушками, книгами, мясом, овощами и фруктами. Повсюду стоит шум, узнавшие короля граждане тут же учтиво расходятся перед ним и кланятся, выказывая тем самым дань своего уважения. За Мином тянется след из тихих шепотков. Всё это время черноволосый молчит, обдумывая что-то, но после думает, что спросить всё же стоит. — Сколько у нас ещё времени? Пак оглядывается, немного, кажется, не понимая вопроса, и потому лишь хмурится немного недоумённо. — Что ты имеешь в виду? — Тэхён. Он ведь приедет за мной, разве я не прав? Сначала я думал, что он правда продал меня или отдал за так, но деньги. Он положил мне с собой целых двадцать золотых. Так когда он вернётся? — Он обещал забрать тебя до конца зимы. Сказал, что пошлёт гонца или сокола с известиями о том, что он в пути. Больше мне ничего не известно, — честно отвечает король.       Юн медленно погружается в свои мысли. Его отчего-то прямо сейчас накрывают с головой чужие бесчисленные слова. Чёрный — опасный. И от них беды одни. Он усмехается как-то чуть невесело, но после, замечая, как на него подозрительно косится Пак, тут же вдыхает полной грудью и интересуется: — Как назовёшь кота? — Шуга, — тут же уверенно отвечает ему младший. — Как ты. — Почему именно так? Да и где ты встречал чёрный сахар, в самом-то деле… — Это твой подарок, у тебя волосы чёрные, а кожа как сахар. К тому же цена у него заоблачная. И он редкий. Пусть все и говорят, что чёрный — цвет несчастий и трагедий, я люблю этот цвет. Для меня чёрный не опасный. Чёрный — благородный. Теперь у меня есть самая большая роскошь в мире, у меня есть чёрный сахар, — Чимин смеётся, вновь показывая свои глаза-улыбочки. И от этого Юнги встаёт спокойно. — В общем, Чёрный. Сахар. Шуга. Его будут звать Шуга. — И что ты будешь делать, когда Шуга умрёт? Выходит, это умру я? — Юн смеётся над реакцией Чимина, не думает, что даже так больно сделать может. Он не подразумевает ничего такого, просто немного издеваясь. — Выходит, ты, — ёрничает в ответ Чимин. Он понимает, что это шутка, но даже так ему немного не по себе. И всё же он смеётся тоже, теперь уже с не ожидавшего такого ответа лица Мина.       Чимин умудряется купить у одного из торгашей один роскошный ошейник и поводок, который обещает надеть на маленького зверя, когда тот подрастёт. По возвращении в замок он наказывает нанять самого лучшего из укротителей, но не для того, чтобы тот воспитал нового питомца, а чтобы научил этому его и, быть может, помогал. Зверь ещё маленький, даже ходит ещё едва-едва, а потому его выкармливают молоком и тёртым мясом, точно маленького ребёнка. Идут дни, Чимин днями отдаёт себя правлению, а ночи сами по себе перерастают в новую страсть. Пак становится всё резче, постепенно заменяя нежность на приятную грубость и используя веревки всё более умело. Он заставляет старшего выгибаться до хруста позвонков, выбирая всё более изощренные позы. Он доводит чужое тело до болезненного экстаза раз за разом, буквально, вдалбливая в саба осознание его предназначения. Больше ограничений и требований, меньше рамок и зажимов. С Чимином для Юнги всё даже самое унизительное становится приемлемым. И это так отвратительно стыдно — капать слюной на простыни, потому что во рту у него треклятая железка, что не позволяет сомкнуть челюстей. Это кажется омерзительно порочным, но он несдержанно стонет, когда чувствует, как Пак аккуратно вгоняет в растянутый анус плотную кожаную рукоятку плётки, которой недавно почти любовно полосовал его спину и ягодицы, добротно осыпая их ударами разной степени мощности. У Мина поджимаются пальцы на ногах, когда он чувствует, как глубоко проходит рукоятка. Так далеко они не заходили даже с Тэхёном. Они и переспали-то всего раз. И потому теперь черноволосый окунался в новые ощущения, изучая новые грани того, что сам определил порочным. Он судорожно выдохнул, когда почувствовал, как резко младший вытащил из него рукоять чёртовой плётки, а потом так же неожиданно резко у него перехватило дыхание, когда Пак вновь заполнил пустоту, но уже своим членом. Чимин двигался не так, как то было в первый раз, но теперь Юн был подготовлен, и ему не грозила опасность. Ведь он доверял своё тело Чимину. Ведь он отдавался новым ощущениям полностью. Из него, кажется вышибло весь дух, когда сероволосый сменил темп на ещё более дерзкий, помещение заполнялось несдержанными развязными стонами и звуками бьющихся друг о друга тел. Когда Пак с силой сжал чужие алеющие от ударов плети и шлепков ягодицы, сводя движение почти на нет, а потом вновь возвращаясь к прежнему темпу, Мину показалось, что тот выбил из него не только душу, но и каждую мысль, оставляя внутри лишь бесконечную пустоту, стыд от удовольствия и неконтролируемое желание большего. Он чувствовал, как по его подбородку стекает слюна, как горят его щёки и ягодицы, как ещё больше натягиваются разогретые мышцы ног и рук. Он был чёртовым сабом, Пак доказывал это каждым новым шлепком, привносящим в сознание новую волну яркой боли. Он был чёртовым сабом, а Пак Чимин, оказывается, прекрасно знал, как доставлять им удовольствие. Он был чёртовым сабом, даже если не хотел, но Пак Чимин умел управлять сабами и заставлял желать этого. Шуге признаться стыдно, так во многом стыдно признаться, но Пак Чимин умел быть невероятно мягким и погранично жестким одновременно. Он умел доставлять удовольствие, а потому доводил старшего до пика эмоций и ощущений, даруя одну из самых ярких, на памяти Мина, разрядку.       В голове пустота и, чёрт, Юнги понимает, что грёбаный Пак Чимин выжал из него все соки, не оставив в теле и капли силы. Он подхватывает Мина на руки с таким спокойствием, будто бы это была фарфоровая ваза, таща в купальни. И это всё так поразительно напоминает ему заботу Тэхёна, что хочется вывернуть свой желудок наружу. Он размякает в воде точно кусок бумаги или выпечки, не в состоянии пошевелить даже пальцем и, кажется, до сих пор ловит ускользающее наслаждение. Его отмывают и несут обратно, точно безвольную марионетку, но сейчас это кажется чем-то приятным. Он не может встать на следующий день с кровати, потому что его скрючивает от невероятной боли в пояснице, а так же в каждой прочей клеточке его тела. Он готов проклинать Чимина самыми неласковыми из всех бранных слов, что только имеются в его арсенале, потому что как бы тот ни пытался выглядеть виноватым, вид его всё равно получался идиотски-довольным. Пак улыбается, теперь заботясь обо всём и сразу, даже если огромный ком дел из забот о королевстве, маленький котёнок чёрной пантеры и безвольно валяющийся недовольный Юнги забирают у него все время и силы. Пак его больше не трогает, нужно время, чтобы саб отдохнул, и его тело восстановилось после сессии. Тот до сих пор довольно послушен, хоть и клянёт короля на чём свет стоит. Он всё так же позволяет себя обнимать и целовать, даже если недовольно шипит от боли. У него страшно гудят ноги, печёт в уголках губ, а ещё, если честно, он предпочёл бы лежать на животе, потому как зад припекает не меньше. Чимин снова сама ласка и забота, он избавляет старшего от всех страхов. Или делает их хоть немногим меньше. Саб, конечно, предпочитает не вспоминать всё то, что позволял себе несколько дней назад. Потому что стыдно. И на душе мерзко от того, какое он испытывал удовольствие от всего этого. Он в кровати проводит целую неделю, позволяя себе толком никуда не ходить. Он чувствовал, как постепенно в его тело возвращались силы, а в его сознании вновь всплывали мысли о Тэхёне. Мысли эти едва ли можно назвать весёлыми. Между ними пропасть непреодолимая. Но тот всё равно вновь и вновь занимает пространство всех мыслей. Вечером к нему вновь приходит уставший за день Чимин, он привычно укладывается рядом, позволяя себе почти хозяйски обнимать чужое тело. Они больше не меняли позиций, да и теперь это кажется чем-то нереальным, будто бы совсем уж из далёкого прошлого. Они лежат так долго, ничего не говоря. Мину даже казалось, что доминант уже заснул. Его теперь накрывает больше чувство вины, нежели стыда, каким бы порочным он не позволял себе быть. Тихие образы властного Ким Тэхёна всё равно вытесняли громкий и яркий образ Пак Чимина. Он доверял Чимину почти как себе, но всё не мог сказать ему о том, что его гложет. Тэхён ведь всё равно за ним вернётся. Тэхён ведь тоже просил довериться. — Юнги, — голос Чимина яркий, точно пурпурная краска, пролитая на белоснежный холст творца, — точно Бог дёрнул художника за руку. Он, голос этот пурпурный, разливается внутри винным пятном, безобразно окрашивая душу в красный, — не иначе как промысел Бога, не иначе как олицетворение всех гнилых пороков Юнги, что клубятся внутри червями. — Что? — Я тебя отвоюю. Веришь? — Юн вздрагивает от слабой надежды, расходящейся по телу громовой молнией. Вино грехов впитывается куда-то под кожу, пролезая в самые укромные уголки, находя щели и лазейки к чужой обжигающей тело зависимости. Ему давно стоило признать, что Пак Чимин является так же частью его существования, важным пазлом в мозаике жизни. Чужой голос теперь так тих, Юнги почти не слышит его, он словно бы задавлен в нём увесистым булыжником. — Даже, если мне это будет стоить жизни, отвоюю. — Не надо. Дался ты мне, — хочет добавить «Если без жизни», но останавливается вовремя, сползая с чужого тела. Рубаху накидывает, да так более и не поворачиваясь, выходит из комнаты прочь. Ему проветриться нужно. Он чертовски запутался. Туда же, глубоко совсем, до дна тёмных вод, пробираются все взгляды, все слова, каждое движение. Они страшно смешиваются со всеми словами, движениями, взглядами Тэхёна. Совсем неправильно, слишком давяще. Он чувствует, как горит его метка, напоминая о себе. И впервые за долгое время саб бросает взгляд на рядом имеющееся клеймо. Не мимолётный, как обычно. Он долго смотрит на него, подвисая. И позволяет себе дотронуться. Там всё как-то невероятно мягко и тепло, он слышит стук собственного сердца. И кажется себе ещё более отвратительным. Им пора заканчивать. Им пора смириться. Он не может рисковать Чимином. Он снова садится за рояль, но почему-то так и не может позволить себе выдавить из инструмента хоть одну ноту. Здесь так много всего «для него», здесь так много воспоминаний. И это ужасно неправильно. Он вспоминает Чонгука, что выглядит растеряно и раздраженно настолько, будто готов удушить Мина каждую секунду своего существования. У него в глазах недоброе что-то живёт, затаилось в ожидании своего часа. Он видит зарождающиеся чувства к Чимину и, если честно, надеется, что те не перерастут в ненависть. Надеется, что Чимин не проявит свои тёмные стороны характера. Пак снова находит его и прежде чем говорить начинает, Юнги его обрывает: — Неправильно это всё. Давай заканчивать. Мелкому твоему плохо совсем уже, не видишь что ли? Я себя тварью чувствую. — Почему? — младший хмурится и хочет рукой коснуться шугиного плеча, но что-то ему не даёт этого сделать. Сероволосый умеет быть противоречиво неуверенным при всей своей решимости. — Он не будет нам мешать, сам же говоришь, мелкий. — Потому что ему нужен ты. Не обрекай его на мою судьбу. Он не заслужил… — он говорит искренне и то, что думает, но о причинах реальных всё же молчит. Он проникается к младшему какой-то тихой жалостью. И правда не хочет, чтобы в этом ребёнке росла точащая душу ненависть. — А ты? Ты заслужил? — Чимин голос повышает, что редкость вообще-то. — Отец всегда говорил мне, что самое ужасное в этом мире — быть с нелюбимым человеком. Тогда почему я должен быть с… ним? Почему не с тобой? — Ты ещё полюбишь его, вот увидишь, — улыбка на грани самоуничтожения, она разъедает сабу внутренности. — Сам не заметишь. — А ты? — А что я? Я саб Тэхёна, — ему бы нитки взять, желательно, чтобы прочные самые, да сшить расходящуюся по швам душу от осознания собственных слов — Не твой, Чимин-а. — Он от тебя отказался! Ты никому не принадлежишь! — у Пака ладони в кулаки сжимаются, он почти готов разгромить всё вокруг. — Вот именно, Чимин-а, — вновь обрывает его черноволосый. Так будет лучше. — «Никому» значит, что и тебе тоже.       Слова эти хлесткие разрушают Пака по миллиметру, его точно водой ледяной облили. Он смотрит пристально на Юнги, выжидая, что тот заберёт свои слова назад или хотя бы улыбнётся, но тот предельно серьёзен. Молодой король тянет вверх один из уголков собственных губ, честно пытаясь выдавить из себя улыбку, но та больше похожа на отчаянную мольбу о помощи. Он кидает старшему свёрток. — Славно. Я всё равно пришел лишь за тем, чтобы сказать, что твой Господин возвращается за тобой, — пытается в голос вложить больше льда и металла, но там всё равно звенит лишь боль и, кажется, то отчаяние, что затапливает и Юнги тоже.       Сероволосый удаляется из залы, закрывая за собой массивную дверь. Мин губу закусывает, так и не решаясь прочитать уже вскрытое письмо. Тэхён возвращается. Так будет лучше. Так всем будет лучше.