Bondage.

      Юнги теперь молчит, Чимин теперь молчит тоже. Он больше не выглядит ни как готовый в любую секунду ублажать саб, ни как сильный надёжный доминант. И описание это странно подходило обоим. Мина всё чаще можно встретить задумчиво бродящим по бесчисленным коридорам, а Пака нельзя заметить и вовсе. Один умирает от скуки, второй весь в своих делах. Шуга несколько раз садится за рояль, но отчего-то так и не начинает играть, словно бы один звук с его стороны значил бы разрушение странной стены, где один саб не своего доминанта, а второй доминант не своего саба. Вместо себя Юн сажает за рояль Чонгука, говоря, что всё дело в скуке. Вместо рук Юнги по клавишам пробегаются пальцы Гука. Он спокоен вроде, только выглядеть старается безучастно. Но всё равно поглядывает из-под отрастающего каштана волос на то, как задумчиво Мин смотрит на чёрные клавиши, как скользит взглядом по чужим рукам, как поднимается выше и останавливает свой взгляд где-то на уровне шеи. Он точно погружен в какие-то свои мысли и смыслы, он явно не здесь и, скорее всего, даже не слышит той мелодии, что играет Чон. Он задумчиво кивает чему-то своему, и, прежде чем открыть рот, ещё раз оглядывает Чонгука, будто бы пытаясь убедиться в том, что саб готов к этому разговору. После чего резко и прямо в лоб выдаёт совсем не обнадёживающую младшего фразу: — Ты Чимину безразличен, — он замолкает и то ли на реакцию смотрит, то ли в саму душу заглядывает. — Абсолютно, — уверенный голос поселяется прохладным бесконечным эхом в чужом сознании, но Гук не перебивает, лишь переставая играть. — Или правильнее будет сказать, что, по крайней мере, так считает он сам. — Что ты имеешь в виду? — Я имею в виду то, что такова наша природа: как ни хотелось бы тебе или мне ничего не чувствовать к доминанту, как не хотелось бы заткнуть ему рот или изничтожить в ответ всё его естество, ничего из этого не выйдет. Но я думаю, что было бы глупо думать, будто бы это работает только в сторону сабов. Они тоже чувствуют это. — Что «это»? — Зависимость. Они тоже чувствуют её. Они чувствуют то, что чувствуем мы. Ты ведь должен знать, как устроены доминанты. — Да. Я знаю, они чувствуют на своей шкуре всё то же, что чувствуем и мы. Это нужно, чтобы доминант мог сам оценить действительное состояние сабмиссива. Это нужно, чтобы предотвратить разрушения души нижнего, чтобы знать, когда остановиться, чувствовать, где находятся чужие грани. Раньше мне казалось это правильным, — Чон смотрит на старшего и на чернеющее имя его доминанта, вдруг отчего-то понимая, что, должно быть, этот саб прошел многое и, вероятно, очень изменился. Он слышал от Хосока совсем другое о Мин Юнги. Что он тоже умел нагнать страха. И что он мог одержать победу в той войне, он мог бы победить Тэхёнову армию. — Но теперь, я думаю, что это не честно. Они имеют над нами полную власть. Саб даже почти не в состоянии противостоять приказам доминанта. Стоит ему захотеть, и он узнает всё, что только захочет. Воспоминания, самое дорогое, самое сокровенное. И это не честно. Почему даже если мы одеты, перед ними мы остаёмся обнажены? — Этого я не знаю, — честно отвечает черноволосый, — знаю только, что это не изменится. Но давай вернёмся к Чимину. Он только верит в то, что ты ему не интересен, не важен. Это только пока есть я, — усмехается чуть слышно. — Не сверли меня так взглядом. Скоро я исчезну. И вскоре он обратит на тебя внимание. Перестрадает и обратит. — Почему ты так в этом уверен? — У Чимина внутри сидит много демонов, — не обращая внимания на вопрос, продолжает Юнги, — и контролирует он их ужасно. Ты ведь его саб, ты должен чувствовать это. А даже если не чувствуешь сейчас, прочувствуешь позже, потому что прямо сейчас твой Господин держится лишь на честном слове. Он не любит бесполезных, он много чего вообще не любит, и, в самом деле, проще было бы перечислить то, к чему он относится сносно или хорошо, чем то, к чему испытывает отвращение. Он умеет быть жестоким и страшным. — Жестокий и страшный? — хмычет. — Странно слышать это от тебя. Я только и видел то, как он нежен к тебе, как ласков. Откуда тебе вообще знать, что он бывает пугающим или жестоким? — Потому что я любил его десять лет своей жизни. Просто будь с ним честен, он не любит ложь. И слушайся его, как подобает сабу слушаться доминанта. Тогда, быть может, ты никогда не узнаешь того, насколько страшными бывают его демоны. Но, если честно, мне кажется, было бы чудно, если бы ты смог стать тем, кого боятся эти монстры. — И чего же боятся эти демоны? — Честности, преданности и любви. Больше ничего не боятся.       Чонгук, услышав это, отчего-то поникает немного и выглядит виноватым. Юнги только и остаётся, что чуть улыбнуться да сказать, чтобы он не придавал его словам слишком большого смысла и значения. Чону всё это кажется страшно неправильным, и, к собственному удивлению, он кидает вслед уходящему Мину: — Поговори уже с ним. Ему плохо. У меня метка болит. Это раздражает. И если собираешься исчезнуть, тогда не смей больше возвращаться. Потому что он мой доминант. Я не собираюсь более делать вид, что это не так.       Шуга смеётся вдруг, почти искренне, но вовсе не радостно. Его мысли не здесь. Но слова эти словно бы возвращают его в реальность. Он не говорит ничего, выходя из просторной залы, но Гуку кажется, что в воздухе всё равно висит это невесомо тихое «спасибо». Мин скрывается за дверью одной из комнат, её подготовили специально для него. Он остаётся в разъедающей его тишине, заваливаясь на кровать. Совсем не манерно, от королевских повадок не остаётся ни черта. Ему тоже припекает кожу где-то в районе ключиц. Ему колет грудь. Он знает, пусть никто ему точно этого и не говорил, — Тэхён приедет уже совсем скоро. Быть может даже завтра по утру. И Юнги к этому, в самом деле, совершенно не готов. Он не готов вновь окунуться в мир этого человека, он не готов снова быть нагим перед ним. Он не готов. Ему страшно и пусто. Тэхён приедет. Тэхён. Приедет. Совсем скоро. И ничего более не будет как прежде.       Черноволосый не знает, что это за чувство странное, что разлагает ему душу. Но ему кажется, что он чувствует, как к нему подкрадывается что-то необратимо ужасное. И он почти проваливается в дрёму, когда дверь в его покои распахивается, а голос слуги разрезает тишину: — Господин Тэхён прибыл за Вами. Сейчас он отдыхает, уставший с дороги, и сказал, что не желает видеть Вас до завтрашнего утра. Он спит в комнате точно под Вами, одним этажом ниже. Это всё. — Он сказал, когда мы отъезжаем? — Завтра утром, Господин. — Благодарю, — Юн чуть махнул рукой и уже через секунду дверь за слугой закрылась.       Он всё тщетно пытался унять своё разрывающееся от бешеного стука сердце. Но ему ничего не удавалось сделать. Он так и не вышел из комнаты, продолжая лежать на кровати лицом вниз. Завтра утром его уже не будет здесь. Завтра утром всё закончится и начнётся вновь. Одни мысли вытесняли другие, занимая собой всё пространство. Это было похоже на ад, хоть где-то в глубине души и затесалась одна глупейшая мысль, о том, что его всё же не бросили и не продали. Что за ним вернулись и то, быть может, означает, что он не настолько никчёмный, чтобы о нём попросту забыли, однажды и навсегда, отпустив в другое королевство с двадцатью золотыми в подкладе накидки. Мин обращается весь в слух, каждый миллиметр его сознания будто бы перестраивается на то, чтобы что-то услышать. И он слышит. Ветер за окном, треск огня в камине. И тихие шаги за дверью. Этот кто-то останавливается точно у его двери, но так и не решается войти. Кажется, что тоже прислушивается. Юнги не знает зачем, но всё равно старается не двигаться и даже не дышать, закрывая и нос ладонью, только бы ничем не выдать своё присутствие, хоть и понимает, что, вероятней всего, не важно, кто там стоит, что Чимин, что Тэхён, — оба знают, что он находится в этой комнате. Ему отчего-то хочется просто тишины и, желательно, чтобы прямо сейчас никого не видеть.       Ему кажется всё слишком сложным. Он в отношениях никогда силён не был. И потому Юн готов молиться хоть Богу, хоть Сатане, хоть кому угодно ещё, только бы те дали ему последнюю отсрочку. И те то ли слышат, то ли ещё не ясно что, но гнетущая тишина за дверью растворяется в тихих удаляющихся шагах. Шуга вздыхает облегчённо, но всё же понимает, что долго его отсрочка не продлится. Ему и правда нужно поговорить с Чимином, так, чтобы все связи прахом. Так, чтобы точку поставить, и чтобы у Чонгука была возможность стать сабом для Пака. Так, чтобы с буквы большой. Так, чтобы сначала. Даже если ему самому больно будет. Во всяком случае, едва ли это окажется больнее, чем живущий под кожей Ким Тэхён. А если и да, то вскоре его доминант найдёт новую, безупречно работающую, пытку, чтобы растоптать и не оставить Чимину шанса быть для Юнги первым хоть в чём-нибудь. Саб в этом отчего-то очень уверен.       Он, вообще-то, почти не спит ночью, всё пытаясь подобрать правильные слова и услышать чужое мерное дыхание этажом ниже. Он верно и уснул так, пока пытался обрести потерянное спокойствие. Но то пришло внезапно и само, оно накрыло его мягким одеялом сна и прикрыло глаза. Где-то глубоко внутри поселилась странная иная тишина, она не пугала и не угнетала, она забирала усталость, позволяя немного отдохнуть, словно бы кто-то наверху действительно решил дать ему небольшую передышку. Там же рядом с тишиной безмятежным небом вьётся ощущение небывалой защищенности, совсем не такой, как когда его обнимал Чимин, совсем не такой, когда он просто находился здесь. И едва ли он когда-либо сознается, что то было осознание. Осознание того, что каким бы надежным ни казался и ни оказался Пак, Мин Юнги было спокойно только когда он находился в одном здании с Ким Тэхёном.       Его будят достаточно рано, надевая на него какие-то вновь непривычные одежды и снова нанося маску из подведённых сурьмой глаз и смазанных чем-то чуть красным губ, пудрят. — Господин Ким Тэхён велел облачить Вас в это, — тут же участливо поясняют служанки, продолжая выполнять свою работу.       Когда в комнату входит Чимин, он долго смотрит на чуть вьющиеся кончики чёрных волос, на подведённые глаза и на выделяющиеся на бледной коже губы. Он тяжелым взглядом проходится и по одежде, и по облачённому в неё телу, хмурясь и уводя взгляд куда-то в сторону. — Тэхён уже ждёт, — его голос почти ничего в себе не несёт. Кроме, пожалуй, плохо скрытого отчаяния и желания высказаться. — Я провожу тебя. Юн встаёт послушно, выходя за доминантом. Они идут как-то невыносимо медленно, но при том и слишком быстро. Коридор сменяется коридором, дверь — дверью. Они спускаются ниже и снова бредут вдоль длинных коридоров, ничего друг другу не говоря. Мин чувствует нарастающую гнетущую пустоту, что образовывается между ними. И всё же останавливается. — Я ошибался, прости, — он не знает, зачем начинает именно с этих слов, но это кажется ему правильным. Слова, которых он не смог подобрать за ночь, теперь сами выстраивались в стройные ряды. — Ты о чём? — Пак замер, не решаясь повернуться. Казалось, в нём зарождалась надежда на что-то, и он страшно боялся её разрушить. — Я ошибался, когда называл тебя сабом. Ты вырос прекрасным… — и он действительно так считал. — Ты прекрасный Король, Пак Чимин. За тобой прекрасное будущее этого королевства. И… Ты — прекрасный доминант. Мне было хорошо с тобой. И потому я прошу своего прощения. Я вижу это в тебе и понимаю, почему никогда не видел этого в себе. — Почему? — Потому что во мне этого и не было, — когда он подходит к очередной, но уже предпоследней на их пути двери, вставая аккурат рядом с Паком, на его лице расцветает самоуничтожающая улыбка. Он собирается сказать что-то очень важное, пусть это и ранит Чимина. — С той секунды, как ты откроешь эту дверь, прошу, забудь меня. Забудь, если понадобится, все те тринадцать лет, что ты меня знаешь. Даже если тебе от этого будет больно, всё равно забудь.       Он чуть нервно сжимает руки в кулаки, а после тянется немного неуверенно к чужой шее, заводя руку за воротник. Он чувствует, как вздрагивает молодой король, кажется, осознавая, что именно делает саб. Он видит нарастающий в глазах младшего страх, но всё равно продолжает вести вверх, снимая со смуглой шеи тонкую цепочку с висящим на ней кольцом. — Что ты делаешь? — голос надламывается где-то на последнем слове, он уже тянется к кольцу, за которое он столь держался, но на это Юнги лишь улыбается невесело, сжимая кольцо в своих руках и не давая Паку его забрать. — Я снимаю с тебя то, что тебя душит. Я снимаю с тебя твой ошейник, Чимин, — сглатывает, едва не давясь тупой болью. Он не ожидал, что то будет настолько невыносимо, но вместе с тем легко. — Ты рос в мысли, что тебе придётся подчиняться. Но вырос тем, теперь я действительно это вижу, кому суждено править. — Нет. Нет-нет-нет, — Чимин не готов. Он не может вот так и сразу. Он не способен, если без «ошейника». — Не нужно. Постой. Умоляю, это меня… — Ты вырос прекрасным доминантом, — мягко обрывает его Мин, он всё так же улыбается. В улыбке этой крутой замес из боли, искренности и самоуничтожения. — И, знай, я правда тебя люблю. Поэтому в память всему сделай мне самый большой подарок. Забудь и двигайся дальше, — он честен. И как бы то ни казалось сложным, ему приходится озвучить то, чего он говорить не хотел. — Как только мы выйдем за эту дверь, мы больше никогда не будем сабом Пак Чимином и доминантом Мин Юнги. Как только дверь откроется, мы навсегда останемся Доминантом Чон Чонгука и Сабмиссивом Ким Тэхёна.       Мин в сторону отходит, ожидая открытия дверей, как смертного приговора. Металл кольца в руке холодит кожу, он прячет его в карман. Так ему будет надёжней. Чимин у двери стоит, будто та и есть приговор смертный. Его ладони как-то почти робко ложатся на дверные ручки, и, прежде чем развести створки в стороны, он ещё раз смотрит на человека перед собой. Каждая черта лица, не важно, плавная та или резкая, навечно отпечатывается в его памяти. Ему, кажется, тоже нужно что-то сказать, но всё, что он находит, разрушающая обоих одновременно фраза: — И всё же ты без воска, Мин Юнги. *       Он открывает двери и тут же делает шаг вперёд, более не оборачиваясь. Теперь всё так, как и полагается. Ведущий и ведомый. Теперь всё так, как нужно. Чимину кажется, что с каждым шагом он ломает все свои стены, бьёт все витражи их общих воспоминаний и рвёт портреты собственной души. Там замешано всё на контрастах и невероятно сложных механизмах. Всё то, что так трепетно любимо им, теперь трескается у него под ногами. Всё то, что он столь бережно хранил и оберегал, теперь отдано на растерзание всем ветрам и чужим небесам. Чимин слышит, как под ними хрустят обглоданные кости чувств, но их никто не соберёт, никто не спасёт и не сохранит. Им оставались лишь воспоминания, но теперь под тяжелый пресс были пущены и они сами. И тем не менее, лица их принимают самые благородные из всех возможных выражений, более не выказывая ни истинных чувств, ни намерений. Молодой король открывает последнюю дверь, перешагивая и этот порог. Ему кажется, что он слышал, как только что рухнули последние зеркала, как натянулись тугие цепи, звеня своей тяжестью, и как эта в самом деле прочная связь натужно лопнула, издавая посмертный хрип. Юнги же замер ненадолго, он вдруг понял, что теперь совершенно точно всё будет иначе. И то был его выбор, то были его неизбежность и его порок. Он медленно прошел мимо Чимина и мимо смирно стоящего рядом Чонгука, подходя прямо к своему живому воплощению греха.       Стоило подойти ему чуть ближе расстояния вытянутой руки, как по огромному залу эхом прошелся звонкий звук шлепка от пощёчины.       Та была столь сильной, что Мин даже удивился, как голова его всё ещё на месте. Щека горела от жгучей боли, примерно столь же ярко, как в глазах Тэхёна сияли гнев и разочарование. Юн не спешил поворачивать голову обратно или поднимать взгляда. Его вдруг отчего-то заполонил ужасный стыд. И пусть та самая, вечно не дающая прохода гордость, кричала ему о том, что он страшно опозорен, он не огрызался и даже не предпринимал попыток что-либо исправить, лишь покорно стоя рядом. Он должен был показать. Показать Чимину своё смирение. Показать, что с ним «так» — правильно. Он видел краем глаза, как сжались кулаки сероволосого доминанта, и как напряглись плечи его юного сабмиссива. — Собаки хотя бы верные, по сравнению с сабами, — голос Кима горчил от яда, что вливался Мину внутривенно. — Что за грязные создания. Сначала отдаются всем и каждому, кто захочет, а после строят из себя невинных жертв. Сотри со своего лица этот отвратительный взгляд, я не верю, что ты чувствуешь себя виноватым, — Тэхён казался опустевшим, если не сказать совсем пустым. Он грубо схватил своего саба за подбородок, разворачивая к себе. Мин видел, как по лицу младшего расползалась удивительно пугающая плотоядная улыбка, то точно был ядовитый оскал, но, казалось, что травил он этим ядом прежде всего себя самого. В голосе насмешки горькой столько, что Юну в пору удавиться ей. Тэхён его снова пугает, самолично уничтожая то спокойствие, что сам же и поселил в собственном сабе, он говорит почти шепотом на самое ухо. Так опасно близко и страшно. — И раз уж тебе так нравится пожестче, что ты не можешь сдерживать ни себя, ни свою связь, и тебе так понравились посторонние предметы, я обещаю, как только мы вернёмся в замок, я сделаю так, что в твою задницу пролезет железная груша. Интересно, насколько сильно совесть позволит мне её раскрыть, Сладкий?       Обращение это прошивает душу, такой Тэхён совсем уж пугающий. Настолько, что Мин чувствует, как от его и без того бледного лица отливает кровь, а на висках тут же выступают капельки пота. Он готовится к очередной порции боли от Кима, но тот лишь властно приказывает, почти брезгливо отталкивая от себя саба. — Повернись.       Юнги молчит и слушается, надеясь, что Чимин сдержится. Он неосознанно задерживает дыхание, когда чувствует как ошейник точно капкан вновь намертво смыкается на его шее, закрепляемый тэхёновым перстнем. Когда он чуть сдавленно выдыхает, то вдруг ловит себя на мысли, что будто бы дышит впервые за долгое время. Столь жадно необходима и ненасытна его нужда в кислороде. — Назови мне своё имя, — Юнги из раза в раз поражается, насколько сухим бывает голос Кима. — Шуга, — ответ почти незамедлительный, и он видит, как вновь в воздух поднимается смуглая рука его доминанта, тут же невольно зажмуриваясь. — Славно, — ладонь внезапно совсем не больно и даже как-то по-своему аккуратно укладывается сверху на вьющиеся чёрные волосы, чуть поглаживая их и заставляя Мина буквально задыхаться от одного лишь слова и движения в собственную сторону. — Хоть что-то ты не забыл, — и пусть голос всё столь же сухой, грубоватый и насмешливый, его вдруг немного отпускает. — Я бы мог наказать тебя прямо здесь и сейчас, но, так как я хороший Господин, я отложу это до момента нашего возвращения.       Пак Чимин ровным голосом предлагает им отобедать, прежде чем они отправятся в свой путь. Юн ощущает это, застывающее и леденящее душу, напряжение между двумя доминантами, но, к удивлению отмечает, что Тэхён учтиво соглашается и тут же аккуратно цепляет к небольшому колечку на ошейнике тонкий поводок, чуть потягивая. Всё это выглядит столь демонстративно, что сабу хочется удавиться прямо в этом ошейнике. Ким усаживается за предложенное ему место: — На колени, — Мин истолковывает это как приказ и тут же смирно опускается на пол подле ног доминанта, но тот чуть тянет поводок на себя и снова говорит. — Ты не понял, я говорил про свои колени. Это ведь для тебя наказание?       Юнги уже почти хочется возразить, но дом смотрит как-то уж слишком пронзительно, придавая своим словам веса. Казалось, так мог смотреть только Ким Тэхён. Потому ему снова ничего не остаётся, кроме, как послушно усесться на чужие ноги и уложить свою голову на чужой груди. Всё это ужасно неловко, настолько, что ему хочется умереть или провалиться прямо на месте. Доминант, кажется, вовсе не обращает внимания на чужое недовольство, подзывая дегустаторов и прося прежде опробовать всё, что ему уложили на блюдо. Их трапеза проходит в тишине, разрушаемая лишь звуками столовых приборов, чуть слышно бьющихся о посуду. На коленях у Чимина сидит Чонгук, и Юнги отмечает, что саб в самом деле несколько смущён столь редкой инициативой со стороны Пака. Он тоже несколько нервно елозит, но сероволосый не говорит ни слова против, позволяя тому расслабиться и даже почти уютно задремать. Шуга так же отмечает и то, как они всё же гармонично смотрятся вместе, пусть даже Пак пока не готов этого признать. Ему остаётся лишь надеяться на то, что Чон действительно умный малый, а Чимин действительно рассудительный и сделает всё правильно.       Они отъезжают несколько часов спустя. — Благодарю за теплый приём, — Тэхён хоть и начинает нормально, но всё равно сводит всё к едкой гадости, напоминая Юнги, что тот всё ещё не смог выпросить прощения. — Надеюсь, Вам, друг мой, понравилось иметь моего саба. И прошу прощения за то, что Вам пришлось его терпеть. Мне так же весьма жаль, что он столь никчёмный, но, думаю, он всё же смог доставить Вам некое удовольствие. Хотя бы своей безобразной игрой на рояле.       Юн покрепче стискивает зубы и всё так же не решается поднять взгляда, чтобы открыто посмотреть на Чимина. Каждое слово Тэхёна попадает точно по невидимым целям, заставляя удивляться тому, насколько больно он умеет делать одними только словами. Они залезают в кабину кареты, получая в ответ лишь пожелание удачной дороги. Черноволосый чуть слышно облегчённо выдыхает, когда замок скрывается из виду, но всё так же держится напряженно, оставаясь со своим доминантом наедине. — Ты можешь расслабиться, я не полезу к такому грязному созданию как ты, до тех пор, пока мы не вернёмся в замок, — он говорит это с почти неприкрытым отвращением и отворачивается к окну, закрывая глаза.       Юнги снова стыдно, но сейчас ему кажется, что он опозорился не перед Чимином или Чонгуком. Он опозорился перед Ким Тэхёном. И это намного страшнее. Самоедство оказывается одной из сильнейших его сторон, и он ничего не замечает, погружаясь с головой в свои мысли и страхи о том, что его ждёт, когда они всё же вернутся. Шуга резко вздрагивает, когда карета резко подскакивает на какой-то кочке и их с Тэхёном заносит в сторону. Он больно ударяется головой о стенку кабины, сдавленно шипя, и ни черта не понимает. Однако, стоит ему прислушаться, как он улавливает и разрывные звуки выстрелов из ружий, и крики, как их экипажа, так и, очевидно, вездесущих бандитов. Они уехали уже достаточно далеко от замка, и даже в таком славном месте найдётся место всякой преступной грязи. Они набирают скорость. Ким выглядит чуть встревоженно и напряженно, держа меч наготове. Но карета всё набирает и набирает скорость, громкие крики бандитов стихают, но тяжелые звуки чего-то падающего никуда не исчезают. Через несколько секунд они слышат перепуганное ржание лошадей и резкий треск. Кабина резко проваливается, быстро заполняясь водой, и Юнги тут же понимает весь ужас ситуации: они, должно быть, пытались оторваться от преследования и не заметили, как выехали на замерзшие воды одного из местных водоёмов. Молодой доминант весь бледнеет в раз, впервые выглядя перепуганным, и выдаёт как-то совсем неровно, совершенно неслышным шепотом: — Я не умею плавать.       Они пытаются тщетно открыть дверцу, но ничего не выходит. Вода набирается слишком стремительно, обжигая своим холодом. Ким пытается задержать дыхание, когда их накрывает с головой, и они полностью оказываются под ледяной водой. Одежда тяжелеет в мгновения ока, и потому Юн тут же стремится снять с себя тянущую вниз накидку. Всё, о чём он только может думать, это то, как бы поскорее выбраться. Он не знает, каким чудом ему удаётся выдавить окно, но его тут же сносит в сторону, выбивая почти весь воздух, что он успел заглотнуть. Вода — миллиарды ножей и кинжалов, что безжалостно впиваются в кожу. Но Юнги плывёт, надеясь добраться до поверхности. Он рвётся наружу и жадно глотает воздух, как только всплывает. Он судорожно по сторонам оглядывается, мечась взглядом по кромкам льда и воды, с ужасом понимая, что всплыл только он сам. Сознание простреливает болью. Перед глазами расплывчатые изображения и осознание того, что чёртов Тэхён не умеет плавать. Ему бы выбираться, но треклятый голос внутри вторит небрежным словам Кима: «Собаки хотя бы верные, по сравнению с сабами». Он честно не знает, что им управляет, когда он вбирает в рот побольше воздуха и вновь ныряет в тёмные воды. Ему не видно ни черта, глаза пелена застилает странная. И движется он более словно бы не по своей воле, движимый странным инстинктом защищать. Где-то внутри он радуется тому, что эта часть озера оказалась не настолько глубокой. Всё это время он старается почти не дышать, что бы сохранить хоть немногим больше кислорода. Он едва чувствует руки и ноги, тело собственное кажется чужим и тяжелым. Ему медлить нельзя, если сам на дне остаться не хочет, а потому дальше гребёт, опускаясь к достигшей дна карете. Разбитое им же окошко едва заметно в темноте воды. Юнги ничего не чувствует и не видит, ориентируясь лишь на необъяснимое чутьё. Что-то будто управляет им, всё уходит на задний план. Ему лёгкие и горло от боли дерёт, руки не слушаются, но силы идут откуда-то изнутри. Не в себе точно находится, в нём горит что-то, заставляя двигаться. Заставляя вытащить чужое тело.       Он кислород отдаёт младшему почти весь, напрочь игнорируя потребности свои. Всё отодвигается куда-то, исчезает. Его сердце, кажется, бьётся лишь мыслью о том, что он должен спасти Тэхёна во что бы то ему это не стало. Рывками тяжелыми вновь к поверхности. Внутри чужие мысли путаются, дом на грани, время, что есть у Юнги, на секунды. У него ужасное предчувствие. Его, кажется, уничтожают, давят. Не чувствует ничего. Он знает только одно, — им нужно спешить, им нужно выбираться. Метка пульсирует бешено, он почти отпускает чужое тело, но тут же с силой новой его хватает, прижимая ближе. Он сам не знает, почему ещё не погиб. Они стремительно, тяжелыми резкими рывками приближаются к постепенно твердеющей глади воды. Та мёрзнет легко, покрываясь уже почти везде тонкой коркой. Шуга готов перебирать всех богов, чьи имена ему только известны. На них надеяться глупо. Тонкую корку льда пальцами негнущимися проламывает в том небольшом, ещё не успевшем застыть, месте. Всё в нём смешивается некрасиво, он не понимает ни черта из того, что делает, двигаясь механически и словно бы автоматически.       Пелена с его глаз спадает лишь тогда, когда он понимает, что чудом каким-то всё же смог вытащить из воды и себя, и доминанта. Он судорожно глотает воздух, обжигая себе горло, после припадая к чужой груди. Его сердце стучит бешено, и оттого он не понимает, не слышит ничего. Не разберёшь, чьё сердце бьётся. И бьётся ли вовсе — тоже. У него едва гнутся руки, одежда тяжелая вниз тянет, и он всё норовит соскользнуть. Тело чужое, совсем отяжелевшее, через колено перекидывает, на спину надавливая. Жадно воздух глотает и другому его отдаёт. Его захлёстывает необъяснимое отчаяние. Кожу смуглую растирает так, чтобы до красна, мечась взглядом по сторонам. Ему срочно нужно хоть что-то, хоть что-нибудь, способное согреть. Даже если малость самую. Он почти готов рыдать от счастья, когда видит один из сундуков с одеждой, что в спешке скидывались с карет, в надежде не потонуть. Им движут инстинкты, где-то на уровне крови. Пальцы не гнутся, холод протыкает ему лёгкие, жаля сквозь кожу и замерзающую одежду. Он напоминает себе марионетку, движимую ниточками кукловода, только в этот раз нитки — инстинкты саба, а кукловод — он сам. Пусть и не осознаёт. Ему удаётся снять с Кима одежду леденеющую, что буквально колом встаёт. Ему удаётся укутать Тэхёна почти во всё, что было разбросано по льду, почти всё, что высыпалось из сундука неподалёку. Он сам накрывается какой-то первой попавшейся шкурой. Сознание смазано. Ему страшно. Перед глазами плывёт всё, двоясь и расплываясь, но он всё равно водружает на себя младшего, медленно продвигаясь по льду. Тот опасно похрустывает. Он падает обессиленно почти, как только следует со скользкой ледяной корки на запорошенную снегом землю. Дышит тяжело.       Ему чертовски хочется спать, но собственные нужды не в счёт. Он посильнее перехватывает чужие руки, перевязывая их за запястья на собственной шее той рубахой, что снял с себя. Так тащить тоже сложно, но хоть немного легче кажется. Он то и дело чуть слабо подпрыгивает, встряхивая тело и пытаясь перехватить его поудобнее. Голова пустеет, шаги тяжелеют. Он то и дело в снег проваливается, чувствуя, как его постепенно подводит тело, поддающееся холоду. Смотрит вперёд лишь, вообще-то сомневаясь даже в том, что тащит на себе живое тело. Он не чувствует ни ног, ни рук, ни кончиков пальцев. И, впервые в жизни, ненавидит снежные леса. Впервые, ненавидит зиму. Он не знает, сколько идёт и сколько сможет пройти ещё. Но всё равно ноги переставляет, вновь и вновь втыкая их в снег. Он чувствует, как в один момент тело его ведёт куда-то в бок. Он чувствует, как снег тут же обжигает его лицо. Он задыхается и от веса чужого тела, закутанного в несколько накидок, и от собственного бессилия. Глаза слипаются чертовски. В небо смотрит, на солнце, что опускается так предательски быстро. На ворона чёрного, что так свободно парит среди умирающих облаков. Он бы тоже взлететь хотел. Но, кажется, не может себе позволить этого пока. Чтобы летать, нужно небо. Но всё, что у него есть — едва ли живой Ким Тэхён.       Ему бы подняться, но сколько бы не пытался, лишь руки в снег проваливаются. Тело пробирает озноб, ему кажется, он не способен пошевелить даже пальцем. Да что там, он глаза-то закрыть может едва-едва. Ресницы все обледенели, а волосы точно сосульки. Дыхание спёртое, тихое. Он слышит, как бьётся чьё-то из сердец. Не понимает, зачем всё это делает, зачем вернулся. Зачем вновь вернул. Не понимает. Уголок губ мимолётно и едва заметно дёргается в усмешке. Он не может спасти даже себя, но зачем-то вытащил ещё и Тэхёна. Ему страшно дерёт горло при каждом вдохе. Ему бы сдаться уже, приняв, наконец, всё как есть. Он слаб, он чертовски слаб. И даже не ясно, зачем он всё это делает. Прислушивается, позволяя себе погрузиться всё глубже. В снег, в себя, в тёмные воды чужого сознания. Его дыхание почти выравнивается, хоть и вместе с тем слабеет.

Глубже это дальше или ближе?

      Сквозь чувства все, сквозь ощущения. Через все сложные нити отношений и прочих прочных связей. Он не уверен ни в чём. Ни в чём, кроме того, что должен встать. В конце концов, его метка всё ещё горит, полыхает жгучей болью. Юнги вновь пытается встать. Даже если проваливается в снег. Даже если уходит в себя. Он слаб, почти не в себе. Попытка не провалиться в снег заканчивается крахом, раз за разом. Саб не знает, сколько уже раз он порывался подняться, но знает, что каждый раз заканчивался бесполезным барахтаньем в снегу. И всё равно это его отчего-то не останавливало. И всё равно он пытался встать. Когда ему это всё же удаётся, то он, чуть пошатываясь, всё же вновь наклоняется, чтобы взвалить на себя чужое тело, пусть даже он не уверен, что не ошибся. Пусть даже он не уверен, что Ким всё ещё жив.       Он идёт и сам не знает, куда. Ему кажется, что с каждым вдохом, в нём всё меньше жизни. Ему кажется, с каждым выдохом, его тело покидает душа. Механические движения, он идёт, чуть раскачиваясь из стороны в сторону. В какой-то момент, он и сам не понимает, в какой именно, он понимает, что на самом деле не чувствует ни клетки своего тела. В голове его пустота и лишь один глупый вопрос: «Глубже — это ближе или дальше?», вопрос этот скребётся о черепную коробку, а тепло метки не даёт остановиться. Наверное, это и не важно. Его оставляют почти все силы и вовсе не ясно, каким чудом он всё ещё не свалился вновь. Не чувствует ног, не чувствует даже самого себя, и что тогда говорить о доминанте. Ему кажется, будто его ладони намертво примерзли к ладоням Тэхёна, но прямо сейчас это заставляло двигаться. Ноги проваливались в снег. Его что-то душило. Должно быть, он очень устал. Шаг. Вдох. Шаг. Холод. Шаг. Выдох. Шаг. Вдох.       Его движения напоминали какой-то странный сложно устроенный механизм, точно шестерёнки прилегали плотно, одна к одной, заставляя двигаться друг друга. Будто бы в нём совсем не было души. Будто бы он погружался всё глубже. Шуге казалось, что он чувствует, как сходит с ума. Оледенелая одежда впивалась в кожу. Он терял всякие надежды и даже рассудок, кажется, решил покинуть это изнеможденное и уставшее тело. И не ясно, сколько бы он ещё бродил, если бы только не услышал где-то вдалеке громкий вой, извлечённый из рога. К нему стремительно приближались какие-то смазанные и невнятные шумы. Но он лишь чуть покачивался, всё продолжая идти в свою белую неизвестность. Выдох. Холод. Шаг. Холод. Вдох. Шаг.       Он видел расплывающийся силуэт какого-то грузного мужчины. Он приближался к ним, а все посторонние звуки вдруг замерли. Замерли так же как это сделал Шуга. — Господин Юнги? — скрипучий, но всё так же двоящийся эхом звук прорезал его слух. Он говорил что-то ещё, но Мин уже не слышал. Он только обессиленно рухнул у чужих ног. — Скорее, грузите его! Он замерзает! Скорее, тащите его в палаты! Господин Юнги, очнитесь! О, Боги, он ранен! Го...ин Ю..ги… Г..по..ин Ю…       Все звуки рассыпаются, не успевая отзвучать, все слова заполняют сознание точно битым стеклом. Он не знает почему, но ему хочется кричать от чего-то нестерпимо прожигающего его изнутри, когда он чувствует, как тело доминанта сгружают с его спины. Он видит безвольно опавшую смуглую руку и больше не слышит ни одного стука, ни единого вдоха. Его точно оглушает, прошивая калёным железом. Юнги топит словно бы, заливая всё смолой кипящей. Жидкость эта пузырится да лопается, всё ближе к нему подбираясь, всё выше поднимаясь. И не двинуться, тело заполняет боль страшная. И не крикнуть, он чувствует, как горячая смола заполняет его рот, обжигая горло. Он погружается в сон, он видит, как где-то в темноте кипящей чёрной жидкости исчезают все его мысли, тонут принципы, умирают воспоминания. Всё, что ему остаётся — наблюдать, как тело его погружается в темноту. Всё, что он может — смотреть, как даже небо пачкается и тонет в его хриплых криках. Темнота заполняет всё, затапливает каждый уголок его нелепой веры, его чувств и ощущений. Всё превращается в одну сплошную нестерпимую боль. Юн проживает самые страшные из воспоминаний и видит самые дорогие моменты из жизни. Ему кажется, словно бы теперь он точно дошел до точки, до грани. Но чья она не разберёшь. Голову заполняют строчки чужих самых сокровенных желаний, самых искренних помыслов и слов. Там проплывают полные разочарования взгляды, что точно острое лезвие протыкает душу.       Там слова, действительно сокровенные. Он опускается всё ниже, залитое смолой небо кажется теперь таким далёким, он сам себе кажется чёрным вороном с перебитыми и испачкаными в уже застывающей смоле крыльями. Ему не взлететь. У него отбирают небо. «Доверься мне»

« — Тэхён, что ты чувствуешь к Юнги? — Ничего особенного. Я желаю лишь одного: чтобы он умер, когда придёт его время уйти из этого мира. И чтобы до той судьбоносной минуты он стоял подле меня. — Знаешь, перед смертью наша королева сказала, что пожелание смерти — самое интимное признание в любви.»

И как он только не понял раньше, что «глубже» — значит дальше от себя и ближе к Тэхёну? И как он только не понял, что «глубже» — значит «в небо»?