Bondage.

      Тихие, смазывающиеся и двоящиеся, звуки поминутно приобретали всё большую чёткость, забивая уши и заставляя голову гудеть от противной рези. Юнги еле разлепляет веки, тут же зажмуриваясь, — по телу разливаются песочные волны боли. Всё тело его затекло, и, казалось, что он чувствует, как в каждую клетку его тела влили раскалённого металла, заставляя пылать само естество Мина. В уши врезался лязг подков и стук колёс, вынуждая кривиться. Горло его пересохло, оно горело, его драло, словно бы солнце, испепеляющее песочные дюны смертоносных пустынь. Он хотел что-то сказать, но лишь прокряхтел что-то совершенно невнятное. Он пытался подняться, но руки отказывались его держать. Он попытался ещё раз раскрыть глаза, в этот раз у него получилось. Юн не понимал, ни где он находится, ни что происходит. Всё, что он видел: тёмный охристый навес и приятный мрак вокруг. Спустя какое-то время он всё же нашел в себе силы для того, чтобы кое-как принять сидячее положение, и тут же зажмурился от пронзившей бок боли. Это заставило его хрипло вскрикнуть. Они, очевидно, ехали ещё некоторое время, но даже его не хватило для того, чтобы что-либо понять или развеять туманную пустоту в голове, что, буквально, снедала его сознание. Когда глаза привыкли к темноте, царившей в этом месте, саб огляделся и заметил рядом с собой ещё одного человека. Он лежал совсем рядом, тихо хрипя во сне, его дыхание было тяжелым и громким. Черноволосый никак не мог понять, отчего он не заметил его рядом. Нос забивали ароматы успокаивающих и расслабляющих благовоний.       Он всё сидел, пытаясь сконцентрироваться и вспомнить хоть что-то, но в голове гремел своей пустотой сизый дым благовоний. У Юнги нещадно болела голова, как, впрочем, и остальное тело. Сквозь темноту он едва смог разглядеть очертания бинтов, опутывающих большую часть его тела. Всё это заставляло хмуриться от ничего не понимания и доставляло только ещё больше дискомфорта. Всё, что он помнил, — его забрал Тэхён, а потом они провалились под толщу льда, пытаясь избежать кровавой бойни с бандитами. Сознание его прострелила мгновенная тревога, заставившая его неловко вывернуться, из-за чего он тут же рухнул вновь. Он тщетно старался прислушаться к своим ощущениям, но слышал лишь тяжелые хрипы, уличные шумы и глухое биение собственного сердца. В мысли закрадывались самые страшные и нелепые предположения. Дрожащей рукой он потянулся к собственной шее и, к собственному удивлению, обнаружил, что ошейник его на месте. Мин не знал, сколько они уже в пути, не говоря уже о том, где они находятся, и куда их везут, но в голове его не было места и единой хорошей мысли. Когда сваи деревянных колёс натужно заскрипели, и повозка остановилась, саб весь напрягся и тут же предпринял попытку притвориться спящим.       Темноту разрезала полоска яркого дневного света, пропуская внутрь несколько размытых из-за плохого обзора силуэтов и протяжную струю лёгкого холода, клубящегося на свету. Юн слышал, как кто-то подошел к нему, он чувствовал, как этот «кто-то» приложил ладонь к его влажному лбу, тут же убирая её и перемещая жесткие пальцы к шее. — Всё ещё держится лёгкий жар, но он, по крайней мере, дышит, — констатировал один хриплый голос. — Что же, будем надеяться, что они оба выкарабкаются, — голос этот был ещё более скрипуч и стар. Он был слишком знаком Юнги, и теперь тот, хоть и всё ещё не понимал, что происходит, чувствовал себя в безопасности, предпринимая ещё одну попытку подняться и решив более не притворствовать.       К нему подорвались тут же, не медля и секунды: — Вам лучше не двигаться, Господин Юнги, — узловатые пальцы с силой надавили на грудину, заставляя Мина вернуться в лежачее положение. — Я рад, что Вы очнулись, но Вам ещё рано вставать. Боюсь, что Вы сейчас не в том состоянии, чтобы бодрствовать, Вам нужны только тишина и покой. Ваш бок, Вы, верно, где-то сильно поранились.       Черноволосый лишь прохрипел в ответ, и потому старик тут же попросил кого-то принести воды. Он взял чистую тряпку и, хорошенько её смочив, принялся выдавливать жидкость в рот бывшему принцу. Долгожданная желанная влага, наконец, смочила пересохшее горло, заставляя саба прокашляться. — К… Ка-а-ак мы зде… — ему не хватало сил на полный объём вдоха, горло всё ещё жутко саднило, а голову кололо точно скорлупу ореха. Он задыхался от боли и слабости, от бессилия и чувств, — здесь оказа…лись…       Мужчина хмурится, пытаясь прислушаться к тихому едва различимому сиплому шепоту парня, и слабо улыбается, когда всё же понимает суть вопроса. — Мы подобрали вас в лесу. Вы были весь обмёрзший и холодный, едва стояли на ногах, но тем не менее упрямо волочили на себе непонятный скоп из разной одежды. Казалось, что в этом заключался Ваш смысл существования. Но стоило мне Вас позвать, как Вы обессиленно рухнули прямо подле моих ног. Вы пролежали в бреду несколько дней, и мы, право, уже начинали терять всякую надежду на то, что сможем Вас спасти, но Вы всё же смогли. — Г…де… — Не беспокойтесь, с Вашим доминантом всё относительно в порядке, — он оборвал Мина на полуслове, пытаясь сохранить его силы. — Его состояние, конечно же, многим хуже Вашего, и он до сих пор не очнулся, но он хотя бы дышит, пусть и весьма тяжко. Во всяком случае, пока Вам стоит поесть и поспать, чтобы как следует восстановить силы, у Вас всё ещё держится некоторая хандра.       Он ненадолго вышел, а когда вернулся, то уже держал в руках глубокую миску с похлёбкой и ложкой. Старик чуть приподнял саба за шею и начал его медленно кормить. Горячий суп обжигал дёсны и горло, Юнги чувствовал, как жидкость спускается всё глубже. Он был очень благодарен этому пожилому мужчине, что подобрал их. У него всё ещё кружилась голова, он думал, что не голоден, но стоило в его нос забиться аромату пряной похлёбки, как живот его тут же завозмущался, издавая громкие утробные звуки. Впрочем, сейчас это вовсе не смущало Мина, потому что всё, о чём он мог думать в эту минуту, — еда. Когда с пищей было покончено, черноволосый вновь почувствовал страшную усталость. Старик убрал тарелку в сторону, укрыл своего гостя теплым покрывалом и обратился ко второму мужчине: — Ну что, как он? — Совсем плох. Дышит тяжко, весь в поту, жаркий точно чугунок на огне, да ещё и бредит. Но всё же карабкается. Остаётся только верить и молиться на то, что Всевышние смилуются да пощадят его душу и тело, — выдал он, обтирая влажный лоб Короля. — Да прибудет с ним Господь. — Эх, — тяжело вздохнул торговец, — что нам эти молитвы, если они ещё никого не спасали. — Он взглянул на ослабшего саба и слабо потрепал его по волосам. — Не бойтесь, Вы обязательно сможете его вытащить, он ведь Ваш дом, как никак. А теперь просто позвольте себе немного отдыха. Поверьте, если Вы немного восстановитесь, Вашему Господину станет намного легче. — Я… Как я… Я не смогу его вытащить, — голос всё ещё был слабым и тихим, но даже такая громкость, казалось, разрывала ему барабанные перепонки. — Сможете, не волнуйтесь, обязательно сможете. Или я старый глупец, что ничего не смыслит в сабмиссивах. В конце концов Вы уже смогли спасти его однажды, пусть и сами ещё этого не поняли. А теперь, прошу Вас, отдыхайте, потому как в этом нуждаетесь и Вы, и Ваш Господин.       Он вышел, а вслед за ним удалился и второй мужчина, плотно закрывая за собой навес, чтобы холодный ветер и снег не проникли внутрь и не забрали хрупкого тепла. Этого старика звали Донхэ, он был старым и очень опытным торговцем. Сколько помнил себя, именно так всегда Чимин попадал в королевство «Мин», в те беззаботные деньки. Этому человеку верили обе королевские фамилии, потому как знали, что мужчина этот никогда не бросит то, что доверили ему. И было вовсе не важно, будь то товар или кто-то из обычных людей. Торговцы, что путешествовали с ним, доверяли ему свои жизни, и в ответ он дарил им надёжную защиту, кров и еду. Так же, как Чимин попадал к Минам, обычно Юнги попадал к Пакам. Они были ещё совсем детьми, а тогда ещё молодой Донхэ был беззаботным весельчаком, если дело только не касалось жизней Юнги и Чимина. Он показывал им разных диких животных, рассказывал былины и легенды у костра во время вечерних пристанищ и всячески развлекал юных принцев. Он один мог обращаться с ними как с несносными хулиганами, и он один учил их как крепко держать меч, как сражаться не на жизнь, а на смерть. Он учил охоте, и однажды летом они с Чимином даже учились рыбачить. Юн лежал, тихо слушая окружающие его звуки, и наслаждался накатывающими на него воспоминаниями. Мин улыбается едва, думая, что время, должно быть, не щадит никого. И даже на таком обычно подвижном и громком человеке оно оставило свой отпечаток. Голос его поржавел, но всё так же хранил в себе знакомые интонации; пальцы и лицо его покрылось морщинами и старческими пятнами, но как и прежде оставалось приятным, пусть теперь у него на лице прибавилось несколько шрамов.       За этими мыслями, истощенный во всех смыслах Юнги не заметил, как провалился в глубокий спокойный сон. Все громкие звуки снова начинали двоиться, размазываться и утихать. Краем уха он услышал, как повозки вновь начали своё неспешное движение, буквально убаюкивая Мина. Во сне этом царило спокойствие. Он разглядывал старые пейзажи из своего детства, когда никого ещё не волновали ни глупые предназначения, ни битвы за престол, ни что-либо ещё. В той жизни ещё не было пугающей крови и леденящей душу жестокости. Там был забавный пёс по имени Робби, внимательный Джин со своим нелепым смехом и любознательный Пак Чимин. Когда-то все роли казались лишь игрой, что никогда не настигнет их, когда-то все игры казались не серьёзней испачканной одежды и содранной кожи на руках и коленках. Сейчас Юнги наблюдал за этим со стороны, к горлу его подкатывал какой-то совершенно глупый ком, а на лице растягивалась беззлобная, но, несомненно, горькая в своей иронии улыбка. Он видел, как за ними гнались их тогда ещё весёлые и невинные сёстры, как улыбались братья, что постарше, когда смотрели на них издалека. Он вспоминал тысячи игр, тёплые от солнца и смеха дни. Сейчас они казались ему нереальными.       Мин на Джина смотрит, тогда ещё невысокого и смешно прилизанного, в вычурной, но испачканной одежде. И как эта улыбка превратилась в насмешку? И как этот смех стал предвестником чего-то нехорошего? Он пытается вспомнить, когда их всех сломала первая кровь, он пытается понять, как же так вышло, что всё некогда близкое стало далёким, а некогда важное вовсе стёрлось. Черноволосый, буквально, утопает в своём сне, что бесконечно длинной вереницей событий вытягивает из него все самые хрупкие воспоминания. Доверие и дружба сменились выгодой и пафосным официозом, а некогда детские улыбки залили чернила новых обязанностей. Мимо проплывает первая хрупкая влюблённость и первая потеря, все взрослеют незаметно, кадр за кадром стирая с их лиц наивность и заменяя невинность истинную маской притворного благородства. Обещания превращаются в сделки, улыбки в проклятия, а игры — волны войн. На вечно зелёное детство падают первые серые капли дождя, превращая красочные ожидания в реальность, где отношения — выгодная единица разменной валюты в первую и каждую последующую очередь. Юнги смотрит на то, как они сами перед ним вырастают. Видит ту темноту, что в каждом отчего-то селится.       Громом и болью пронзает каждого, и сначала меняется Джин, после Юнги, а потом и Чимин. Метки пестрят на ключицах и запястьях, некогда роли в игре оказались реальностью, но вовсе не с счастливым сюжетом и даже едва, чтобы видимым финалом. В серые капли кто-то подмешивает чёрной желчи и алой крови. Ощущения в кошмар превращаются, и, в самом деле, Мин не в состоянии объяснить даже себе, к чему противная скорбь просачивается водой и впитывается в него через бледную кожу. Вокруг никого, только голос один. Перед ним предстаёт печальный мрачный силуэт — сама его горечь, проклятие и пепел ненависти. Тэхён. Вокруг темно, хоть глаза выколи: проклятая смола топит нещадным дождём, заполняя собой всё. Юнги слышит тихое дыхание. Робкое почти, такое же, как мольба о помощи. «Пожелание смерти как самое интимное признание в любви».       Фраза одна эта стены на осколки рассыпаться заставляет, смола, что желчь чёрная, разливается в стороны, заставляя вздрогнуть от порыва холодного ветра и жадного, как желанный глоток воды во время засухи, взгляда напротив. Напиться бы, да только куда там, всё тут же пьяно и развязно, будто не взгляд и не вода — вересковый мёд. Ему бы со скал да в обрыв прямо, но он внемлет каждому дыханию, забывая как моргать. Смола застывает у их ног и трещинами идёт, возвращая старые проблемы. На них снежным пеплом сыплются воспоминания. Но те уже, что свежие совсем. Неловкое «Я не умею плавать» и почти до неузнаваемости отчаянные попытки отдать весь свой кислород тому, кого ненавидел, боялся, и, чёрт, чью власть было столь сложно признать. Он вспоминает размазанные силуэты и ужасный холод. Он вспоминает, как считал собственные шаги и стук чьего-то из их сердец.       Юнги глаза открывает вновь, отмечая про себя, что ничего не меняется. Их всё так же накрывает полумрак и тихий треск огня в небольшом очаге. Рядом хрипло дышит Тэхён. Мин и сам едва ли понимает, что делает. Но всё равно приподнимается на локтях, стараясь игнорировать зыбкую боль в теле. Руки дрожат страшно, и в самом деле он скорее ползёт, чем подходит к спящему доминанту, пальцы к запястью протягивая. Те его всё ещё плохо слушаются. Но он всё равно со всей своей упрямостью пытается развязать сковывающие запястья бинты. Когда ему это удаётся, он лишь вздыхает как-то облегчённо, совсем не манерно и неизящно заваливаясь от непокидающей тело усталости. На том запястье всё ещё виднеется чернильная вязь его имени. Мин Юнги. Не Шуга. И это сейчас так отчего-то ужасно важно, оно заставляет успокоиться, живое доказательство священной связи отпугивает старые страхи, заставляет рождаться новые и тут же вновь их губит. Это продолжается вновь и вновь, словно бы стоит закончиться одному обороту, начинается новый. И так до бесконечности. Но тихо. Спокойно. — Ох, видать, сабам и правда намного спокойней рядом со своими доминантами. Нужно было сразу их вместе положить, а не рядом, — по-доброму улыбается Донхэ, решивший проведать своих гостей. — Только глянь, Хесон.       Старик смеётся тихо, крепко обнимая хрупкие плечи своей такой же уже морщинистой и постаревшей, но, для него, от того не менее прекрасной, спутницы. Женщина доверчиво укладывает голову на грудь своему доминанту, полностью расслабляясь. — Эти дети, Донхэ, сейчас так слабы, но так спокойны. Не стоит будить Господина Юнги, — она держит в руках глубокую тарелку с едой, испускающую приятный ароматный пар, стараясь закрыть её от падающего снега. — Кажется, он наконец-то отдыхает.