Bondage.

      Стоило карете Тэхёна скрыться из виду, как Чимин тут же помрачнел, развернулся и направился обратно в замок. Пройдя несколько шагов, он заметил, что саб его всё так же хмурился, продолжая смотреть в снежную даль. — Тебя что-то тревожит, Чонгук-и? — Чимин спрашивает, дотрагиваясь аккуратно до чужого плеча.       Парень вздрагивает слабо, явно не ожидая подобных действий от короля. И вдруг на откровенность впервые идёт: — Да, — его голос твёрд, а взгляд наполняется уверенностью с каждым новым словом. — Я не замена Мин Юнги. Я Чон Чонгук. И я хочу, чтобы мой доминант помнил об этом каждую секунду своей жизни. Потому что я не стану заменой. Я могу быть только самим собой.       Стоит отзвучать этой фразе, как между ними селится густая тишина. Чимин почти озадаченно всматривается в лицо напротив, словно бы пытаясь там что-то отыскать. Он смотрит в упор, в саму душу. А потом разрывает тишину в клочья громким смехом. Саб смотрит непонимающе, и Пак всё же отвечает на, застывший в чужих глазах, вопрос: — Конечно, Чонгук-и. Всё правильно. Как будто бы я мог подумать, что ты сможешь стать заменой Юнги. Хах, глупость какая.       Он хлопает его по плечу, словно бы показывая насколько ему понравилась шутка младшего, после чего всё же уходит, оставляя парня одного среди грязного стоптанного снега. Чон вздыхает горько, про себя отмечая, что глупо это было. С самого начала глупо. Взглядом окидывает колею, оставленную каретой, и вновь сожалеет. О многом. Надеется, что Юнги никогда более не увидит. Надеется, что тот захлебнётся где-нибудь по дороге. Если не водой ледяной, то хоть кровью или доминантом собственным. Метку немного колет, он пальцами её через одежду расчесать пытается. Всё так же безуспешно, впрочем. Всё так же мимо чувств. Всё так же просто к телу.       Когда он входит внутрь замка, то чувствует почти осязаемое чувство одиночества. К нему спешно подбегают слуги, галантно предлагая помощь и тут же принимаясь стягивать уличную одежду. Они Чонгука раздражают, но он лишь позволяет проводить над собой замысловатые ритуалы заботы. Через несколько секунд разносится стук дверного замка, и к ним заваливается помощник Чимина. Он стряхивает мокрый снег с головы, после снимая с себя накидку. Слуги перекидываются на него, теперь маяча перед другим человеком. Тот взгляд подымает, кидая его прямо в сторону Чонгука. Губы подёргивает едва заметная усмешка, один вид которой заставляет Чона желать самой некрасивой смерти надменному мужчине. Но помощнику оказывается как-то совсем всё равно на все злобные прожигающие взгляды, он только ещё раз отряхивается и спешит подняться в кабинет своего правителя.       Саб не знает почему, но его настораживает и взгляд, и усмешка, скользнувшая по чужому лицу. Старается не придавать значений, уходя в один из залов, чтобы предаться своей бессмысленной скуке. Гук не знает отчего, но намного больше ему не нравится взгляд Чимина, вошедшего в комнату, где отдыхал младший. Серьёзный. В нём прочь исчезают все насмешки. В них сгущаются тучи, суля страшную смерть всем и каждому, там разгорается жуткая буря. Король надвигается на него безмолвной жуткой тенью. Чонгуку не до смеха и не до раздражения. Что-то внутри обрывается и ухает куда-то безвозвратно вниз. — Чонгук-и, — Чимин говорит негромко, заставляя саба обратить всего себя в слух. В голосе плещется напускная беззаботность, никак не сочетающаяся с жутким холодом во взгляде. На его лице словно посмертной маской застывает неестественная улыбка, что добродушная очень, но до глаз не доходит, так и оставаясь только ледяным налётом на лице. — Давай пройдёмся.       Он не говорит более ничего, стоя рядом и ожидая, пока младший сам встанет и проследует за ним. Король кладёт руку на его плечо, что хоть и выглядит как доверительный жест, но заставляет саба напрячься всем телом. Они идут по тем коридорам, по которым раньше Чонгук никогда не ходил, ему открываются разные потайные двери и ходы, превращая дворец в страшный лабиринт. Они спускаются куда-то вниз, аккуратно спускаясь по крутым каменным лестницам. На стенах через каждый метр висят смоченные смолой факелы, слабо освещающие дорогу. Помощник Чимина берёт один из них в руку, как только бесконечным, казалось, лестницам приходит конец. Тут уже совсем иные непривычные коридоры. Длинные и намного более просторные. Но всё так же с кучей дверей. У некоторых дверей зарешеченные окошки, у некоторых навесные замки. Они несколько раз сворачивали в разные ответвления коридоров. Вокруг всё сильнее сгущалась темнота. Никто ничего не говорил, тишину нарушал только шорох подошв, а темноту разжижал слабый свет факела, маяча чуть впереди.       Они шли в неизвестность. И Чонгук не знал, что напрягает его больше — тихо отбивающие какой-то странный ритм пальцы Чимина на плече или эта затягивающая пустота неизведанности. Они шли ещё некоторое время, прежде чем Чон начал слышать разносящиеся то в одном, то в другом месте стоны. Кто-то кричал от боли, молил пощады. И чем дольше они шли, тем громче становились чужие стенания. Чужие крики боли отражались от стен, разносясь далеко по коридорам. Длинные глубокие подвалы под замком не казались сабу славным местом для прогулок со своим доминантом. Он тихо сглотнул. Постепенно вокруг становилось светлее. Стоны и крики смешивались с тихими разговорами и чётко сформулированными вопросами. Они вошли в просторную комнату, от которой расходилось ещё несколько дверей и коридоров. В одном из углов стоял большой очаг с костром. Рядом стояли столы для пыток и все, необходимые для них же, приспособления.

Чонгук не сразу вспомнил, что нужно дышать.

      Над высоким огнём была подвешена большая железная клетка. Там был измученный долгими пытками человек. Он выл от боли и молил о пощаде. Младший с трудом разглядел в нём одного из нападавших на Юнги мужчин. Чон едва заметно задрожал от накатившего на него ужаса. — Чонгук-и, — голос оставался всё таким же нарочито добродушным, но пугающим саба до ушедшего в пятки сердца. — я подумал, что мне стоит показать тебе это место, — он с силой сжал плечо своего саба, — и этого человека.       Бешено колотящееся сердце, горящая болью метка. Его доминант был очень зол. Он сам был ужасно напуган. У него не получилось бы сбежать. Да и было некуда. Куда вероятней было, что он заблудился бы среди бесконечных тёмных коридоров этих страшных подземелий, полных палачей и орудий пыток. Куда вероятней его самого ждёт что-то совершенно страшное, если он решит, что может позволить себе побег из этого гнетущего места. Мужчина в клетке был хорошо знаком Чонгуку. Это был один из подручных его брата. Это был один из слуг человека по имени Чон Хосок. И сейчас этот слуга одним из трёх оставшихся пальцев дрожащей израненной руки указывал на Чонгука. — О…Он… — голос был хриплым и тихим, явно сорванным от боли. Клетка под ним медленно нагревалась, заставляя обжигаться, хрипеть и плакать от боли словно маленький ребёнок. — Это он… — мужчина вдруг сорвался с места, пытаясь протиснуться сквозь горячие прутья. Он был уже безумен. Он прочно и с силой впился тремя пальцами одной своей искалеченной руки. Он был обезображен, а вторая рука и вовсе болталась небольшим перемолотым мешком, синеющим от плеча. Мужчина заорал в полный голос. — Это он! По его приказу! — эмоции захлёстывали измученного доминанта. Ему было трудно говорить, но он всё равно продолжал кричать, тыкая пальцем в сторону Чонгука. — Молю! Я уже всё сказал! Это он приказал убить вашего саба! Это он! Он приказал! Молю вас, только отпустите меня! — его кожа дымилась в местах соприкосновения с прутьями клетки, но он продолжал смотреть одним своим обезумевшим глазом, из которого лились слёзы, размазывающие копоть и грязь по лицу.       Пальцы Чимина на плече снова ослабили хватку, вновь начиная отбивать какой-то одному ему известный ритм. Чонгук нерешительно повернул голову в сторону Пака. Казалось, сердце его замерло на несколько бесконечных секунд. В глазах доминанта черти устраивали дикую пляску поклонения его величеству Пак Чимину. Казалось, что сам Дьявол не годился ему и в подмётки, столь пробирающе жестоким он был. — Чонгук-и, мне кажется, тебе есть, что мне рассказать.       Саба пробрало до костей от того сладкого тона, от той напускной нежности и беззаботности, с которой его доминант задал этот вопрос. У младшего засосало под ложечкой. Взгляд, полный грозовых туч, рвал и метал, уничтожал и расчленял. Это был совершенно иной Пак Чимин. Это был какой-то жуткий человек, чья добрая улыбка казалась страшнейшим оскалом, а сладкий голос — острым мечом, рассекающим воздух в лёгких. Он хочет что-то сказать, но осекается, нервно кусая губы и качая головой в стороны. Ему слишком страшно. Но даже так. Он ничего не скажет.       Мужчина криво улыбается, когда чувствует, как люди медленно снимают клетку с огня. Он совершенно теряется и заикается, не веря своему счастью и захлёбываясь отчаянием: — Те-теперь-то в-вы меняя отпустит-т-тите?       Чимин толкает Чонгука в спину, игнорируя заданный вопрос и направляя его в одну из камер. — Заходи, Чонгук-и, — он почти приглашающе склоняется перед ним, открывая безупречно белой перчаткой одну из скрипучих дверей. Чон сглатывает нервно, но лишь кулаки сжимает и входит послушно в свою новую «комнату». То, что он здесь надолго, он не сомневается.       Он осматривает пустующее помещение. В центре стоит массивный стул. Над ним висят окропленные ещё чьей-то свежей кровью цепи. Чонгук вовсе не глупый и сразу всё понимает. Он заходит в комнату на негнущихся от всё ещё сковывающего его страха ногах, не зная, но предполагая, что с ним сделают. Пак в последний раз спрашивает: — Ты уверен, что хочешь помолчать сейчас, Чонгук? — Он не искривляет его имя во что-то насмешливо ласковое, и это заставляет младшего вздрогнуть. Голос Чимина похож на зловещий рокот. — Не пойми меня неправильно, но ради информации я готов на многое. Даже если мне придётся собственноручно располосовать твоё тело в кровавую кашу.       Парень поворачивается лишь на секунду, тут же отворачиваясь от Чимина вновь. Пак расценивает это как ответ и даёт отмашку своим людям. Через несколько секунд желанный стул откатывается куда-то в сторону, а живот пронзает боль. Тяжелые подошвы и мыски обуви с силой вбиваются в него при каждом ударе, выбивая хрипы и стоны. У него скручены руки, что в драке, вообще-то, не честно. Но это не драка, а избиение. Сероволосый лишь опирается спиной о стену, скрещивая руки и ноги. Он смотрит без интереса и разве что только не зевает. Связанные за спиной руки простреливает болью, когда кто-то из этих троих бугаев, избивающих его, попадает точно в кисть. Место, где недавно пытали слугу брата, превращается в место, где теперь избивают Чонгука. Он слышит краем уха тихий хриплый смех, доносящийся откуда-то не из комнаты, и на секунду переводит взгляд со своего доминанта на дверной проём. Искалеченного мужчину из клетки, одного из подручных Чон Хосока, уводят прочь. И тот сказочно рад тому, что жив. И он невыносимо сильно рад тому, что теперь пришла очередь Чонгука. Быть может он был рад этому даже больше, чем тому, что жив.       Гук стискивает зубы посильнее, когда удар прилетает ему в лицо. И когда следом по тому же месту приходится ещё несколько ударов тоже. Он чувствует, как кровь медленно стекает от носа к подбородку, смешиваясь с кровавой слюной изо рта. Чимин смотрит равнодушно и даже немного раздраженно, через некоторое время всё же ещё раз взмахивая своей рукой. — Хватит пока. Поднимите его и не давайте ему сесть, — сказал он, подымая стул и ставя его на место недалеко от скорчившегося на полу Чона. — Дайте ему прийти в себя.       Он собирался уже удалиться прочь, когда его остановил один из мужчин. — А если не заговорит? — Рвите ногти, ломайте пальцы. Не мне вас учить, — он выглядел уставшим и раздраженным. Голос ровный, но сухой точно высушенные цветы гербария. Он останавливается, задумываясь ненадолго. — Но не увлекайтесь сильно. Он нужен мне живым, как-никак это мой саб. Будьте с ним аккуратней, — взгляд ледяной переводит на младшего, глаза в глаза смотря. — Я приду завтра, Чонгук. И я очень надеюсь на то, что тебе хватит разума на то, чтобы всё же поговорить со мной.       Он уходит почти неслышно, более не оборачиваясь и не останавливаясь. Чон видит, как он о чём-то разговаривает с подошедшим к нему помощником. Одним из тех, кто водил его на прогулки, рассказывая о прекрасной истории королевства Пак. Ему рассмеяться хочется. На добродушном мужичке надет окровавленный фартук, а в таких же исписанных кровью руках вместо книги удобно лежат тиски. Пак на ходу кивает в сторону Чонгука, тут же что-то отвечая, после чего окончательно скрылся в темноте одного из коридоров. За ним замаячил огонёк факела главного помощника.       Минуты расплывались в ленивые часы, а часы превращались в невыносимую пытку. Ноги дрожали и не слушались. Он почти ненавидел этот стул, стоящий напротив него. Внутри разрасталось гадкое чувство. Наплыв ненужных эмоций туманил взор, размывая картинку перед глазами. Он хотел провалиться в сон, но ему этого не позволили. Он не знал, сколько времени прошло и сколько должно пройти ещё, чтобы он снова мог лицезреть лицо своего безупречного доминанта. По полу стелился холод, а тело слабело всё больше. Он почти успокоился, напоминая себе, кто он такой. Он то и дело видел через открытый дверной проём, как люди в специальной одежде ходили по помещению, разговаривая друг с другом. Он слышал душераздирающие крики их жертв и с каждой секундой всё больше сомневался в том, что поступает правильно. Но после лишь стискивал больную руку посильнее, тут же тихо шипя от боли. У него заплыл один глаз, а кровь засохла противной, стягивающей кожу корочкой. Один из его сопровождающих вошел в камеру, держа в замызганных кровью руках тарелку с похлёбкой. — Его Величество очень обеспокоен, а потому просил проследить за тем, чтобы Вы съели всё до последней ложки, — он гремел посудой, подходя всё ближе. Мужчина зачерпнул ложкой жижу из миски, тут же протягивая её к Чонгуку. Ложка упёрлась в плотно сжатые губы, обжигая их новой волной боли. Доминант вздохнул. — Господин Чонгук, Вам ни к чему отказываться от еды и воды, — Чонгук презрительно скривился, на что мужчина вновь нахмурился. — Что же, силой так силой, — он громко крикнул, позвав второго сопровождающего, и тот вскоре тоже появился в проёме, уже через несколько минут силой разжимая челюсти Гука. Они пихали в него еду, заставляя проглатывать и прожевывать. Похлёбка противно стекала по подбородку, скатываясь по шее к ключицам и теряясь где-то в испачканных складках порванной одежды. Он пытался вырваться, показывая своё недовольство, но те не обращали никакого внимания, продолжая своё дело. Они продолжали начинять его гадкой отвратительной жижей, мало чем похожей на еду до тех пор, пока та не закончилась, после чего один из них достал из кармана платок и не вытер сабу лицо. — Так-то лучше, Господин Чонгук, — они отставили тарелку с ложкой и вернулись вновь, отвязывая его и снимая с якоря, на котором он был подвешен за цепи. В центре зала, рядом с костром, находился стул, на который его тут же усадили, накрепко фиксируя руки и ноги. — Может вы желаете что-то сказать? — Один из них взял в руки щипцы, подходя к сабу.       Чонгук упрямо отвернулся, а уже через секунду несдержанно закричал. Из глаз его брызнули слёзы, а к горлу подкатила тошнота, когда он увидел, как одна ногтевая пластина с тихим звоном опустилась на железный поднос. — Что Вы знаете, Господин Чонгук?       И вновь густая тишина рвётся под нечеловеческим криком. Сопровождающие его в прогулках доминанты упрямо задавали один и тот же вопрос, а потом, не получая ответа, вырывали ноготь, аккуратно скидывая его рядом с такими же другими. Чонгук старался не смотреть на собственные пальцы, но боль накатывала всё более мощными волнами, выбивая из головы всякую мысль. Мужчина хотел было уже перейти на вторую руку, когда второй его остановил: — Нет, бессмысленно это. Не скажет он, — он недовольно покачал головой. — Давай оставим его так или подвесим обратно до завтра, а там Его Величество решит, как с ним быть.       Он сочувственно посмотрел на саба, отвязывая его и снимая со стула. Гук тут же прижал пораненную руку к себе. Его вернули в камеру, подвесив за колодки на руках к якорю да так и закрывая за собой дверь. Горячие слёзы всё ещё обжигали щеки, а пальцы пульсировали от боли. Его прожигала ненависть и жгучая обида. Но он всё так же был готов отстаивать своё молчание. Он всё так же был готов защищать своего брата.       Кажется, он не заметил, как провалился в сон, в то время пока бездумно смотрел на запертую дверь. Во всяком случае, он очнулся от громкого пронзительного крика за дверью. Один был громче другого, бесконечные слёзы искусно превращались в признания, а чётко задаваемые вопросы сбивались в заинтересованный шепот. Немного позже дверь противно лязгнула, скрипнула и явила собой Пак Чимина. Он был хмур и зол. Казалось, что даже больше, чем вчера. Страх топил Чонгука, но он отчаянно пытался казаться сильным. Молодой король выглядел жутко уставшим и вымотанным. Он недовольно оглядел распухшую руку саба: — Неужели оно того стоит? — он взял стул, ставя его по центру и тут же садясь на него.       В руках у него покоился окровавленный хлыст с шипами. И одна только мысль о том, каким образом Чимин решил выбить из него правду привела его в ужас, заставив задрожать губы в подкатывающей истерике. Пак проследил за взглядом своего саба, и тут же расслаблено улыбаясь и стараясь почти успокоить Чонгука: — О, не беспокойся. Я не стану тебя бить. Я просто только что из другой камеры, пытался разговорить вражеского солдата, решившего влезть туда, куда лезть ему не стоило. Он доминант, и потому на него мои приказы никак не влияют. Приходится работать физически, — взгляд был уставшим, он был вымотан. Чон вдруг подумал, что понял, о каких страшных монстрах говорил Юнги, когда говорил о Чимине. Он видел, как всякие эмоции покидали его взгляд, он видел, как даже эта расслабленная и уставшая улыбка не могла дойти до этих равнодушных глаз. — Я очень устал, Чонгук. И ты, думаю, тоже. Скорее всего, ты очень напуган. Поверь, я не хочу причинять тебе вреда, но мне нужно, чтобы ты сказал мне всю правду, всё, что тебе известно. И после этого я выпущу тебя отсюда, обещаю, — он говорил так, словно бы описывал младшему погоду. Гук даже мог бы расслабиться, если бы позволил себе оторвать взгляд от замызганной кровью плети и перепачканных в красном белых перчаток своего доминанта. Он мог бы поверить и довериться, но в этих глазах не было жизни. Чонгуку вдруг показалось, что он может разглядеть в них тех страшных монстров, что теперь были многим ближе к безграничной свободе. Он видел, как и без того хрупкое терпение его доминанта иссякало. — Чонгук. Расскажи мне всё.       Прямой приказ истинного доминанта тут же отразился на Чонгуке острой ни на что не похожей болью. Избиение показалось пустяком, а вырывание ногтевых пластин могло сойти за расслабляющий массаж по сравнению с той болью, что прошила насквозь тело Гука. Сопротивляться приказам своего Господина было трудно, это казалось почти невозможно. Крики вновь заполнили всё пространство. Ему казалось, что тело его разрывают изнутри, но всё, что он мог с этим сделать — качать головой в стороны, закусывая губы до крови и обжигая щёки слезами. Он мог бы всё рассказать. Но Чон Хосок всё ещё был единственным, кого Чонгук считал своей семьёй. Чон Хосок всё ещё был любим. Чон Хосок всё ещё имел смысл, а его смерть казалась намного страшнее пыток. Чимин упрямо продолжал задавать вопросы и требовать на них ответы. Кажется, эта боль выматывала и его тоже. Он неприятно морщился от, сходящих на хрипы, стонов. — Чонгук, ты же знаешь, что бывает, когда саб не слушает того, что ему велит доминант? Ты же не хочешь умереть от боли? — он смотрел на саба немигающим взглядом. — Не заставляй меня быть более жестоким, чем ты хотел бы это увидеть. — Он отодвинул стул в сторону, вставая и подходя вплотную к младшему. Он приблизился к его лицу, тихо шепча на ухо, — Чонгук-и, — голос его вновь пробирал до дрожи опасной изморозью своей нежности. — Это не отец продал тебя мне. Это сделал Хосок, — руки его легли на болевшие бёдра, мягко оглаживая их. — И трахал он тебя не из нежных чувств. Он отдал тебя брату, чтобы тот тоже развлёкся. Чонгук-и, — Чимин говорил тихо, но даже этого шепота хватало для того, чтобы растерзать чонгуково самообладание, — он предал тебя. Ты ему не нужен. Скажи мне, человек, приказавший напасть тому скоту на Юнги был, Хосок? Скажи, это он нарушил мирный договор? — Гук тихо всхлипнул, стараясь сдержаться. И это было Чимину ответом. — Хороший мальчик.       Младший вздрогнул, почувствовав мягкий поцелуй на щеке. Губы его задрожали ещё больше, а боль и обида внутри разрастались всё с новой силой. Чимин чуть отодвинулся от его лица, вновь посмотрев в глаза. Только в тот момент он понял, что видит в этих безжизненных грозовых тучах. Он видел в Пак Чимине свою смерть. Когда сероволосый опустил кандалы и снял цепи, младший лишь обессиленно упал на колени перед своим доминантом. Старший устало вздохнул, подобрав саба с пола. Чонгук не был лёгким, но Чимину было плевать. Он чуть вздрогнул, подумав о том, что ни за что не сможет загнать этих чудовищ, царствующих в голове Пака, обратно. Ему было всё ещё страшно, но одновременно с тем спокойно, ведь рядом находился человек, которого он хотел бы ненавидеть. Молодой король почти аккуратно посадил его на стул, где его вчера пытали. Рядом всё так же лежали его ногти. Чимин взял чужую ладонь в свои руки и мягко подул на них. Чонгук вздрогнул от лёгкой боли, что разливалась по телу. Он чувствовал себя грязным и жалким. Он ненавидел себя за то, что не мог ненавидеть Пак Чимина. Он ненавидел себя за то, что от него не спасала никакая броня. — Позовите сюда лекаря, пусть приведёт его в порядок, — спокойно выдал доминант, прежде чем вновь покинуть младшего. — А того скота на позорный столб в центре города. Пусть знают все — мы объявляем войну Чонам.