Bondage.

      Несдержанные стоны разносятся громким эхом по ближайшим коридорам пыточных камер. Быстрый ритм и звук бьющихся друг о друга тел. Чонгук ни разу не гибкий, но Чимину не важно. Чонгук не готов, но его и не спрашивали. Он стонет во весь сорванный голос и не знает, что происходит. Он чувствует словно бы сквозь пелену невыносимой боли, как невесомо и воздушно Пак целует его куда-то в коленку, почти не меняя темпа. От этой нежности, граничащей с жестокостью, сабу хочется расплакаться точно сопливой девчонке, разодравшей коленку, когда гуляла в саду. Только вот у Чонгука разодрана душа.       Впрочем, колени тоже, но это самое малое из его проблем.       Чимин наклоняется ближе, заставляя выгибаться ещё сильнее. Он ловит чужое сорванное дыхание своими губами, всё продолжая толкаться внутрь. У короля обветренные губы, но Чонгуку плевать, потому что они принадлежат Чимину. И потому он находит в себе силы на то, чтобы чуть вперёд податься. Так больнее, но зато теперь Гук может укусить своего доминанта за нижнюю губу и получить за это укус в ответ. Младший хотел бы забыться ненадолго, но Пак не даёт. Доминант оставляет сочные засосы на шее, продолжая вдалбливаться в чужое тело. Чон не чувствует зафиксированных на столе рук. Он задирает голову, подставляя шею под всевозможные укусы-засосы и поцелуи. Одна из рук перемотана и туго перевязана. Так, что нет и шанса ей пошевелить, — три дня назад Чимин всё же переломал ему пальцы в порыве одной из своих, как оказалось, очень странных и пугающих страстей.       Гук чувствует, как с каждым новым резким толчком в его спину впиваются всё больше заноз. Он пытается отогнать мысли о том, что его раскладывают прямо на испачканном ещё свежей чужой кровью столе для пыток, а задранная по грудь кофта наверняка уже пропиталась и потом, и той же кровью. Он не знает, что чувствует. Не то, потому что в нём слишком много всего, не то, потому что пуст как старинная ваза. Он старается не думать. Не думать о том, что больно. О том, что у Чимина взгляд с каждым днём всё более пугающий. О том, что Пак так же, как и Хосок, — «Не из нежных чувств». О том, насколько ему гадко. И насколько ему хорошо. Он ненавидит себя за хриплые громкие стоны, что выбивает из него доминант. Он ненавидит себя за то, что под Чимином не получается притворяться бесчувственным бревном. Он ненавидит себя за то, что ему доставляет удовольствие быть вжатым в залитый кровью стол и быть жестоко взятым на нём же. Чон Чонгук ненавидит себя за каждый сантиметр своего, не принадлежащего ему, тела, ненавидит за все грязные мысли и испачканные чувства.

Чонгук ненавидит себя так, как хотел бы ненавидеть Чимина.

      Пак мягко целует и больно кусает. Мешает нежность с грязью собственных желаний, погружаясь всё больше в себя. У него взгляд всё так же застывшая посмертная маска, где ни мускул один не дрогнет, ни душа. Он пачкает тело саба застывающей кровью и топит его в криках недавно разделанной здесь жертвы. Чимин проводит языком по собственному имени на ключицах Гука с такой силой, силой, словно бы хочет его содрать. Он целует его с такой нежностью, будто бы это единственное, что он может в Чонгуке любить. У младшего по всему телу отцветают старые синяки и появляются новые — всевозможные метки, засосы и укусы. Ему так хорошо, что хочется сдохнуть самым мерзким из всех возможных способов. Ему так паршиво, что хочется жить, даже если не жить, а выживать. Ему хочется притронуться к Пак Чимину, стать ближе, стать выше, быть глубже и лучше. И за это он тоже себя ненавидит. Ненавидит за глупое желание предаться сладкой иллюзии, где его любят, а не втрахивают во всевозможные грубые поверхности. Иллюзии, где Чимин не благодарит его таким образом за выданную на Хосока информацию. Чонгук готов ненавидеть и мир весь за то, что нежность у его доминанта — валюта разменная, плата за предательство.       Младший вздрагивает слабо, когда чувствует, как толчки замедляются, и как внутри больно расплывается горячая сперма. Чимин ещё раз целует его в коленку, слабо кусая и тут же зализывая. Чон чувствует, как член Пака с противным чавкающим звуком покидает его тело, оставляя внутри только неприятную пустоту. Дом похлопывает ладонью по щеке Гука, будто бы желая убедиться, что тот жив. Или мёртв. Чонгук не знает, в чём так хотел убедиться Чимин. — Хороший мальчик, — ненавистная фраза повисает в воздухе. Он слышит, как щелкают кандалы, фиксировавшие его руки, но не имеет и малейшего желания ими двигать.       Он чувствует, как его снимают со стола и тащат в ту самую камеру, в которой он находится уже вторую неделю. Он не уверен в точном числе проведённых здесь дней, но очень хочет верить, что Чимин приходит к нему не чаще раза в день. В этом месте всё так же пусто, но, по приказу его доминанта, Гуку сообразили в углу небольшую жесткую кровать. Пак мягко целует в щеку, говоря, что совсем скоро его выпустят, потому что «Чонгук-и хороший мальчик и всё рассказал». Сероволосый выходит за дверь, закрывая её за собой, и, наверняка, ни разу не оборачивается, чтобы проверить своего саба. Стоит ему услышать, как скрипит ключ в замочной скважине двери его камеры, как он тут же разражается тихим всхлипом. Его переполняют все самые ужасные эмоции, и он едва находит в себе силы, чтобы перевернуться на бок лицом к стене. В этом месте темно, и ничего не видно, в камеру разве что едва попадают слабые отблики того костра в углу большого пыточного зала. Эмоции выходят сухими всхлипами, замещаются внутри испепеляющей его болью. Чувства разрывают ему глотку от рвущихся наружу рыданий, смешанных со стонами всё той же гадкой, никуда не уходящей боли. Чон Чонгук может ненавидеть весь мир, Чон Чонгук может ненавидеть себя. Но он до сих пор не может даже помыслить о ненависти к Пак Чимину.       Он чувствует себя грязной подстилкой. Дешевкой, выдавшей все секреты и схемы своего брата за несколько часов грубого секса на пыточном столе. И ненавидит себя ещё больше за то, что даже самая небольшая капля нежности от сероволосого доминанта сносит все внутренние стены, границы и барьеры. Он помнит каждый укус на своём теле, каждый засос. Он считал каждый мягкий и, почти что, воздушный поцелуй. Использованное тело впервые является мерилом его использованной души. Чонгук запутался и потерялся. Он погружается не то в сон, потому что вымотался, не то в забытье, потому что там и так ещё не больно.       Там был красочный бал, там оркестр играл, дамы в пышных платьях кружили в вальсе с ним. Тогда Чонгук ещё не ненавидел Мин Юнги и восхищался Ким Тэхёном. Теперь он знает, — Пак Чимин, оказывается, тоже далеко не бесхребетное создание, рождённое подчиняться. Теперь он знает, — Пак Чимин умеет быть жестоким. Пак Чимин умеет вести себя, как больной ублюдок, но не терять при том ни капли своего очарования. Он умеет смотреть в глаза не мигающим взглядом, просить о предательстве тихим будоражащим шепотом на ухо, а потом вывернуть палец в обратную сторону, всё так же равнодушно-доверительно разжевывая слова о том, что не хочет доставлять вреда Чонгуку, потому что, если честно, тот нужен и важен. Потому что ему всё это делать тоже больно, но нужно. Гук знает теперь, что его король — сорвавшийся с поводка монстр, у которого из сдерживающих факторов лишь собственное безумие. Чонгук знает, что Пак Чимин может сначала сломать каждый палец руки, а потом сам вернуть суставы на место, проверить, правильно ли всё сделал, удостовериться, что теперь всё срастётся правильно и почти искренне попросить не напрягать эту руку, чтобы не было больно. Пак Чимин всегда добивается своего, после нежно зацеловывая последствия собственной жестокости. Как жаль, что Чонгук это знает теперь. Как жаль, что он не знал этого тогда.       Тогда, когда отдыхал в выделенных им с Чимином покоях. Тогда, когда в дверь постучали и тихий сухой голос Хосока спросил: — Ты здесь, Чонгук?       Обожаемый голос всё ещё жег горечью внутренности, заставляя те болезненно скручиваться от одной только мысли о том, что Хо пришел к нему сам. — Да. Я один, ты можешь войти, — он тогда пытался показать весь тот мороз, что поселился в нём самом. И ему это удавалось.       Маска спокойствия почти безупречно укладывалась на лицо, но взгляд всё равно метнулся к двери в ожидании того, когда войдёт старший. Только вот дверь всё так же была закрыта. Только вот Чонгук всё равно сам подошел к двери, впрочем, тоже не решаясь открыть её. Он был не готов увидеть лицо своего брата ещё раз, но одновременно с тем, казалось, хотел этого каждую секунду. — Мне нужна твоя помощь, — приглушенно раздалось из-за двери, — я смог незаметно провести несколько своих людей на территорию Кимов. Я слышал, как Тэхён договаривался с Чимином о передаче ему Мин Юнги. Мне нужно, чтобы его похитили и доставили мне. Я хочу, чтобы этим руководил ты, на тебя никто не подумает, если ты сделаешь так, чтобы на вас напали. Я знаю, что ты способный. И… Я знаю, что только тебе могу доверять.       Гук опирается спиной о дверь, тихо стукаясь затылком о дерево. Он задумчиво разглядывает большую люстру с кучей свечей и узорчатый потолок. В этом месте каждая комната — произведение искусства. Он переводит взгляд на кровать, на камин. Он смотрит куда угодно, только бы не заглядывать в себя самого. Слышит тихий стук сзади, — Хосок тоже приложился спиной к двери. Рядом. — Скажи, — несмело и глупо, но саб очень хочет спросить, — что ты чувствуешь ко мне? Это ненависть? — Гук, кажется, слышит, как замирает сам воздух. И даже через дверь, он готов почти что поклясться, чувствуется это неприятное напряжение. — Не задавай вопросов, на которые не готов услышать ответ. Ненависть? Она подразумевает полное недоверие и желание изжить человека со свету. Ты же единственный, кому я могу верить. — Что мне будет за это? — младший снова смотрит на потолок. Там безупречное синее небо и ангелы, живущие в белых облаках. — Я спасу тебя. Когда на вас нападут, просто позволь взять себя в плен, и там я заберу тебя. На одной из окраин наших земель есть дом в лесу, рядом пролегает большая река. Я спрячу тебя там на некоторое время, тебе будут привозить еду, а потом, когда всё уляжется, я верну тебя в замок. Так ты поможешь мне? Я даже готов сам лично свести твою метку саба. Ты снова станешь просто Чон Чонгуком. Ни сабом, ни доминантом. Ты больше никогда не будешь принцем и тем более не станешь королём. Но ты будешь просто Чон Чонгуком.       Чонгук молчит ещё недолго, обдумывая каждое слово, а потом выдаёт тихое, но такое весомое, почти интимно-личное и доверчивое: — Да. Я помогу, — слышит, как облегчёно выдыхает его брат и пытается подавить глупые мысли о том, что теперь, совсем уже скоро, будет свободен. Он сжимает руки в кулаки до красных полумесяцев на ладонях и слушает план действий. — … Они будут осторожно следовать за вами, тебе нужно будет лишь сказать, что именно делать и попытаться организовать всё как можно аккуратней. Вас доставят в столицу Северного королевства, там сейчас творится неразбериха и полно разной преступности, так что смешаться будет легко. И потом я заберу тебя. — Если их поймают? — Не беспокойся, эти ребята достаточно стойкие, чтобы выдержать пытки. Они не выдадут тебя в случае провала. Всё будет хорошо, — голос за дверью уверен и спокоен. Ненадолго замирает хрупкая тишина, тут же идущая разводами под тихим голосом Хосока. — Верь мне так же, как я верю в тебя.       Эти слова теперь противно оседают в сознании, искривляются и превращаются в хищный оскал Чимина. В уши вливается опасный яд голоса его доминанта. Его продал Хосок. С ним просто забавлялись. Его предали. Он никому не нужен. Чонгук не знает, что правда, а что ложь. Ему хочется, всё ещё хочется верить в то, что слова Чимина обман, но ему больше не хочется задавать вопросов, на которые он не готов услышать ответ. Чимин травит его изнутри, но приходит каждый день, чтобы подарить немного ласки и услышать новую порцию информации, которую он непременно сможет выбить из тела Чонгука. Оно отзывается на любую ласку в свою сторону. Мягкие, почти любовные, поглаживания бёдер, потерянно скользящие по содранной спине ладони, тёплый шепот. Чонгук неплохо терпит боль, но оказался не способен сопротивляться элементарной нежности со стороны Чимина. И это гадко, обидно, неприятно до омерзения, но вместе с тем слишком желанно.       Казалось, Чимин делает больно для своего наслаждения, а потом зализывает все раны необходимой Чонгуку нежностью. Младший отвечает на все поцелуи, жадно ловя пухлые обветренные губы своими губами, он задыхается от каждого прикосновения, но душит его далеко не любовь. Он старается не смотреть в безразличные глаза, предпочитая верить в умелую ласку и безупречный плод больной фантазии, где Пак Чимин целует, потому что любит, а не потому что нуждается в информации, которую может получить только подобным образом. Гук хочет верить в то, что то отвращение, с которым Чимин смотрел на него, связано с кровью на столе, где он сам же младшего разложил. Но желание верить верой не является. Все мысли занимают только ненависть к себе и слишком большие для одного Чон Чонгука чувства.       Его более не отвлекают душераздирающие крики за стеной. Он к ним странно привык, уже почти считая обычным аккомпанементом к собственной жизни. Но зато из задумчивости выводят тихий скрип двери и ставшее не менее привычным за последний десяток дней: — Ваша еда, Господин Чонгук, — тот, что ещё несколько дней назад выдёргивал ему ногти на руке, принёс ему поднос с едой. Всё та же омерзительная овощная похлёбка и небольшая булка хлеба. Он ставит поднос на стул, пододвигая его ближе к младшему, загребает ложкой серую неприятную жидкость и как обычно тянет к Чону. Они более с ним не церемонятся. — Открой рот.       У Гука отчего-то нет сил сопротивляться, его тело всё ещё слишком слабо после секса с Чимином и всё так же болит. — Жуй, — саб морщится, но всё так же послушно прожевывает и проглатывает всю еду, что ему дают. — Пей. Прошу Вас быть активней, меня ждёт жертва в соседней камере, ему нельзя долго отдыхать.       В проходе появляется неизменный спутник этого мужчины, он облокачивается на косяк в дверном проёме и безынтересно наблюдает за действиями своего коллеги. — Давай быстрее, я уже растопил железо, нам нужно залить его пока оно ещё жидкое и горячее, — он говорит это скучающим будничным тоном, каким до этого рассказывал о том, как преображается их страна под руководством Пак Чимина. — Ну что я могу сделать, а? — мужчина немного раздражен. — Господин переломал ему все пальцы, а есть-то нужно! Подожди ещё немного или приступай пока сам!       Он терпеливо дожидается, когда саб доест, после вытаскивая из кармана чистую тканевую салфетку. Мужчина говорит, что Чонгук может выйти из камеры и немного пройтись, тут же забирая поднос и уходя. Парень недолго ещё сидит, всё же выходя чуть позже. За криками той самой жертвы не слышно тихого треска костра. Чон сидит на стуле, опираясь ободранной спиной на деревянную спинку этого орудия пыток. Он старается избегать взглядом теперь уже вновь чистого пыточного стола. Он старается не думать о том, что сам попросил Чимина его трахнуть. Стягивает с себя кофту, подходя к бочке с водой, куда позапрошлой ночью его макали его же сопровождающие в попытках выведать необходимые детали и подробности. Усмехается, разглядывая собственное мрачное отражение в глади воды. Он едва успевал вдохнуть. Он не рассказал ничего, он не рассказал об этом Чимину, хоть и знал, что тот не отдавал подобных приказов. Воду загребает двумя ладонями, одна дрожит и болит, но он старается не думать и об этом тоже, ополаскивая лицо в тщетных попытках смыть с себя все свои воспоминания. Он смачивает и грязную, перепачканную в пыли, крови и сперме, рубаху, вытирая лицо более менее чистой её стороной. Та рваная и более далеко не белая — грязно серая, противная как на вид, так и на ощупь.       Стоит ему закончить со своими процедурами, как улавливает краем зрения выходящих из той камеры, откуда разносились дичайшие по своему ужасу вопли, своих уже хорошо знакомых как оказалось профессиональных палачей и дознавателей. Они смеются хрипло и обсуждают сюжет какой-то ещё одной прочитанной из книг. Один из них мечтательно улыбается и говорит, что обязательно прочитает эту историю своей дочурке, как только вырвется из рабочей рутины. Второй в ответ хлопает его по плечу и говорит, что это хорошая идея. И что неплохо было бы отдать эту дочь за его сына. Они обсуждают обычные вещи, и это ужасно поражает Гука. Когда они заканчивают некоторые из своих дел, то ставят стулья у того самого стола, где ещё утром под руками своего хозяина стонал младший, достают перевязанные плотной тканью коробочки с едой и раскладывают их на поверхности, прежде ещё раз протирая стол. Мужчины причитают и причмокивают от удовольствия, хваля стряпню своих жен, и мечтательно рассказывают друг другу как хотят порадовать их, купив что-нибудь необычное на рынке. — Моя Джиюн недавно самостоятельно смогла дойти до рынка, купить мяса и вернуться обратно, Юна была очень рада. — Хорошая хозяйка растёт, наверняка, теперь носится радостная, помогая Юне. — А то! Моя малышка вся в папу, — он хрипло засмеялся, — смотри: Юна сказала, что это Джиюн нарезала и сложила мне овощи. — А моего Сондже, наконец-то, приняли в подмастерья. Его будут обучать кузнечному мастерству. — Кстати, — мужчина отвлёкся от своей еды, заинтересованно смотря на коллегу, — как там Миён? Разве теперь ей не будет тяжелее, если твой сын днями напролёт пропадает в кузне? — Ахахах, — он рассмеялся, — она сама его туда и отправила! Ещё и по шее мне надавала, говорит, мол, я всего-то ребёнка вынашиваю, а не умираю. Мол, и сама со всем справится, нечего малому прохлаждаться.       Они продолжали есть и смеяться, обсуждая своих любимых жен и детей. И если бы то не был зал для пыток, Чон мог подумать, что находится в каком-то обычном кабаке. Настолько непринуждённой была атмосфера вокруг. Один из мужчин повернулся в сторону Гука, прищурился и сказал подойти. — Ох, Джо, ты видишь? Сбегай-ка наверх за лекарем. И одежды ему новой захвати. У него вся спина в занозах, — он взял в руки мокрую тряпку, бывшую когда-то Чоновой рубахой, и провёл по спине, заставляя младшего поёжиться от неприятных ощущений. — Пусть спускается сюда и мазь возьмёт. А Вы, Господин Чонгук, будьте уж так добры, залезайте на стол, спиной вверх. Нужно вытащить их.       «Джо» тяжело вздохнул, убирая еду и уходя за лекарем. Первый же прежде стелет на стол какую-то плотную ткань, встряхивая ту в воздухе, чтобы она стала хоть немногим чище. Чон укладывается поверх тряпки, расправляя плечи. Ему уже не страшно, ему плевать, хоть и немного тревожит настороженный тон мужчины. Он наблюдает за его действиями. Тот быстро убирает всю еду, тут же промывая руки в бочке, стараясь сделать это как можно более тщательно. Спустя какое-то время к ним спускается миловидная, но недовольная девушка. Она выглядит заспанной и раздраженной, но всё равно послушно идёт за доминантом. Она ещё раз протирает сабу спину, после чего принимается внимательно оглядывать спину, медленно вытягивая щепки одну за одной. Некоторые вытаскиваются почти безболезненно, а для каких-то пришлось чуть надрезать кожу, — настолько те были глубоки. Она поочерёдно зажимает каждую ранку, позволяя вытечь капелькам загрязнённой крови. Они тратят пол ночи на то, чтобы очистить спину от противных щепок. Девушка не интересуется, каким именно образом тот получил столько заноз. Здесь происходит слишком много всего и, наверняка, занозы — меньшее из того, что довелось видеть этой девушке. Она смазывает спину какой-то вязкой консистенцией, после чего оглядывает перевязанную руку. Она проверяет то, насколько правильно вправлены кости, игнорируя тихое шипение саба, после чего наносит какую-то мазь и на неё тоже, перевязывая свежими тряпками. — Удивительно чистая работа. Кто вправлял ему пальцы? — Господин Пак Чимин, — тут же отвечает Джо.       Девушка странно хмыкает, словно бы не ожидала подобного от своего хозяина, после чего достаёт из тряпичной сумки новую одежду. Она оставляет её на столе и просит вывести. Джо кивает, смачивая обмотанную тряпочками деревяшку в смолу, поджигает от большого огня и вновь удаляется. Через несколько часов всё затихает, Чонгук и сам не замечает того, как вновь проваливается в сон. Но когда открывает глаза, то обнаруживает, что всё так же лежит на столе в полном одиночестве. Вокруг ни души. Ни толстяка Джо, ни второго мужчины, имени которого Гук не знает. Он смотрит на одежду, лежащую аккуратной стопкой рядом с ним, и на бочку со смолой рядом с огнём. В голове проскальзывает странная и пугающая в своей глупости мысль сбежать, пока никого нет. На взвешивание всех за и против уходят несколько жалких минут, после чего он соскакивает со стола, на ходу натягивая лёгкую хлопковую кофту и чистые штаны.       Зажженный факел в руке, сам Чон в одном из тёмных неосвещенных коридоров подземелий. Он идёт совершенно наугад, стараясь не создавать лишнего шума и опасливо оглядываясь по сторонам от малейшего шороха. Парень старается игнорировать боль в пояснице и неприятно пульсирующую спину. Вокруг тошнотворно пахнет мертвечиной гнилью. Он понимает, что дорога до замка пролегает точно не по этому коридору, но это даже немного его радует. Когда что-то громко хрустит под его ногами в очередном коридоре, он нервно сглатывает и направляет свет себе под ноги — там тело разлагающееся, в обрывках одежды и местами обглоданными костями. Чон пытается подавить накатывающую тошноту, отворачиваясь и продолжая свой путь. Сердце бьётся мыслями о том, что его до сих пор не нашли, и о том, что это будет достаточно трудно сделать в хитросплетениях темноты. Он ещё не раз натыкается на беспорядочно валяющихся мёртвых людей на своём пути, упрямо продолжая идти. Он внимательно осматривает каждую стену, пытаясь найти что-то хоть отдалённо похожее на выход из подвалов, и облегченно выдыхает, когда спустя достаточно большое количество времени находит лестницу со странным люком. Та невысокая. Люк тяжелый, явно засыпанный землёй, — та противно обваливается мокрыми комьями и травяным дёрном в лицо, когда он пытается его толкнуть, но поддаётся всё равно. Когда ему всё же удаётся вылезти наружу, он почти обессиленно падает на ещё не до конца растаявший снег. Тот тут же насквозь пропитывает кофту влагой, впиваясь в спину колючками холода. Но Чонгуку так чертовски плевать, — он вдыхает свежий влажный воздух, понимая, насколько же спёртым и противным был тот кровавый трупный, что забил ему ноздри, пока он шел по бесконечным коридорам. Он смеётся тихо, зарываясь пальцами здоровой руки в волосы.

Розовеющее рассветное небо ещё никогда не казалось ему таким красивым.