Bondage.

      Прохладный воздух остужает пыл, а снег пропитывает кофту и леденит недавно обработанную расцарапанную спину. Чонгук нервно сглатывает и недоверчиво косится на разрытый люк, из которого ещё совсем недавно выкарабкался. Мысли сбиваются в неразборчивые кучи, суматошно ища выхода. Он закрывает глаза и глубоко вдыхает, думая о том, что, должно быть, только что сделал самую глупую вещь в своей жизни. Поднимается, отряхивая мокрый снег с колен и спины, тот уже грязный, пачкает чистую кофту большим влажно-серым пятном. Руки и тугая повязка на одной из них так же замараны следами рыхлой влажной земли. В день, когда его затащили в подземелья, снег валил так, словно хотел накрыть весь континент своей белой пеленой, замораживая эти образы на вечность вперёд. Теперь же снег — вода талая, растаявший лёд. Однако, теплее он от этого не становится.       Чон проклинает себя и свою внезапность, заставившую пойти его на этот безумный шаг. У него дико болят мышцы, а прохладный ветер задувает под теперь влажную тонкую кофту, заставляя слегка поёжиться и оглядеться. У него нет еды и воды, да к тому же он даже приблизительно не может представить себе, где находится. Наваждение от удавшегося побега сходит на нет, а всё чувство свободы замещается каким-то иррациональным страхом того, что теперь-то он точно не отделается лёгкими избиениями или оторванными ногтевыми пластинами. Он ещё раз смотрит на вход в подземные лабиринты, и в его голове пробегает шальная мысль о том, что, быть может, ему бы стоило вернуться, пока его не хватились, но потом он лишь хмурится, принимаясь как можно тщательней закапывать люк. Руки медленно коченеют, обмерзают и леденеют в холодном талом снегу, но он всё равно продолжает, откидывая прочь глупую идею вернуться. Он медленно приходит в себя, отхаркивая страх из собственных лёгких. Саб оглядывается по сторонам, ища что-нибудь, способное придавить выход снаружи. Он справедливо оценивает собственные возможности и понимает, что даже если бы решил вернуться, едва ли это удалось ему без уже потухшего факела. Многим вероятней он стал бы одним из тех многочисленных, разлагающихся в сырой темноте, трупов, заблудившись в одном из коридоров. И даже если бы его нашли на грани жизни, в этот раз Чимин едва ли спустил бы ему что-то подобное с рук. Не так далеко он видит покосившийся пень с кучей вылезших из земли корней. Он безуспешно ковыряет землю, пытаясь вытащить кусок дерева из промёрзшей за зиму земли, та едва заметно и очень тяжело поддаётся. Так и не добившись, чего хотел, он ещё недолго осматривает окружающий его лес, после чего решает оставить всё так.       Он не знает, куда идти, и потому движется наугад, надеясь лишь, что это «наугад» не приведёт его к замку. Он проваливается в неглубокие водянистые сугробы, промачивая ноги из раза в раз, и немного проклинает лес. Чон следит за тем, как ленивое марево ярко-розового рассвета медленно растворяется в просыпающемся и белеющем круге холодного солнца. За ним тянется дорожка из собственных следов, он бесцельно блуждает по лесу, глупо надеясь выбраться в хоть какую-нибудь мизерную деревеньку близ города или, что было бы совсем уж сказочно и нереально, но очень желанно, подойти к границе с другим королевством и попытаться его пересечь, навсегда теряясь для Пак Чимина. У него из планов целое ничего, пустота, ни одной идеи и предположения, но он продолжает идти. Он чутко прислушивается к каждому звуку, ожидая опасности и подвоха, но, как правило, те оказываются лишь хрустнувшими под его ногами ветками или хорохорящимися на деревьях птицами. Холод и общая усталость берут своё, когда он запинается о собственную ногу и с оглушительным шлепком проваливается под толщу речной воды. Гук моментально вскакивает, устало выгребая на противоположный берег. Лёд воды пронизывает тело скользкой судорогой, заставляя вновь и вновь понимать то, насколько глупой оказалась его попытка к бегству. Пессимистичные мысли пробираются в сознание, противно скребя изнутри черепную коробку. Саб чувствует, как медленной инеевой коркой покрываются его волосы, замерзая от самых корней. Волосы продувает ветром, уши закладывает приглушенной ноющей болью. Он присаживается на берег, отмечая, что солнце уже давно не в зените и вскоре собирается опускаться, суля новые проблемы в виде заморозков. Ему развернуться хочется, да уже вернуться в эти чёртовы непроглядные хитросплетения Королевских лабиринтов, но только смеётся хрипло, отмечая про себя то, как постепенно начинает саднить горло.       Чонгук совершенно не помнит, как вернуться к тому люку.       Он бродил по лесу весь день, но то ли тот оказался таким беспощадно большим, то ли он бродил по кругу, хоть и шел только прямо. Он ерошит заколевшие на ветру волосы, с трудом разделяя их на пряди. Желудок не вовремя решает напомнить о себе ненавязчивым чувством голода. Он устал, замёрз и ко всему прочему совершенно безнадёжно потерялся. Он разумно оценивает свои шансы на смерть от холода в лесу как весьма высокие, и потому вновь поднимается, отряхивая штаны больше по привычке нежели из нужды. Ему с секундой каждой всё холоднее. Голова идёт кругом и невероятно хочется спать. Гук слышит вдалеке неразборчивые размазанные от усталости голоса и почти с облегчением выдыхает. Его едва слушаются руки и ноги, сдающиеся под натиском слякотного холода. — Нам нужно найти новое мясо. Запасы кончаются, — Чон наконец может разобрать их слова.       Он чувствует себя невероятно везучим. Он уже хочет позвать на помощь, но осекается, в следующую же секунду благодаря склизкий промозглый холод за то, что он забрал у него возможность говорить: — И поэтому мы целый день шляемся по этому чёртову лесу. Какой человек вообще полезет в этот лес, если уже все знают, что здесь постоянно пропадают люди? Минхо в последний раз убил слишком много, конечно, они всполошились и теперь обходят его стороной! Жадный идиот!       Саба передёрнуло от услышанных слов и осознания того, какой же он, в действительности, неудачник. Он медленно вдыхает и старается не дышать, радуясь тому, что от этих людей его скрывает невысокий холм. Каждая клетка его тела напряжена до своего возможного предела. Он слышит, как хрустят ветки под чужими ногами, и как двое охотников ссорятся по поводу отсутствия «мяса» в лесу. Ему в очередной раз хочется пробить себе голову от понимания собственной глупости. У него из средств защиты только погашенный в снегу факел, что по сути лишь палка с мокрыми обгорелыми остатками тряпок. Парень чувствует, как у него спирает дыхание, он покрепче сжимает факел в руках, нервно закусывая свои холодные и обветренные губы. Ему кажется, что он чувствует, как у него расширяются зрачки, ему кажется, что он слышит скрип чужих подошв так невероятно близко к нему. И он всё ещё забывает дышать. Вся боль отходит на задний план, почти истирается из сознания, забываясь и захлёбываясь в собственном одиночестве. Время замирает или, быть может, замерзает так же как переломанные пальцы Чонгука, что обычно каждую секунду напоминают о себе. Гук забывает обо всём. Обо всём, кроме того, что невероятно сильно хочет жить. Обо всём, кроме того, что ради жизни всегда нужно было чем-то жертвовать, даже если это чьи-то другие жизни.       Закон негласный, нигде не имеющий прописи, но исправно работающий — за жизнь платят жизнью. Где-то на границе происходящего маячит мысль о том, что эти люди такие же, как и он сам. Эта мысль назойливая, но всё равно испепеляется точно феникс, сама по себе. Чонгук не чувствует боли и холода тоже не чувствует. Потому что один из мужчин вдруг замирает прямо над сабом, и все звуки забывают своё существование, чтобы после увидеть, как скрипучий голос разрезает пустоту этой мертвой тишины: — Давай пойдём вдоль ручья, раз уж мы к нему вышли. Вода здесь чистая, глядишь найдём немного мяса. — Ох, может не стоит? Хеджу убьёт и сварит нас, если мы не вернёмся через несколько часов. Мы уже слишком долго ходим по лесу, у нас пока ещё есть в запасе полтора человека. — Да ладно тебе! — голоса стихают на несколько секунд. — Хорошо, дай только немного воды наберу.       Чонгук видит по секундам, с нарастающим всё больше страхом, как один из тучных высоких мужчин скатывается на ногах к ручью. Страх долбит по венам с новой силой, саб закрывает рот кулаком и теперь задерживает, сбившееся от нервов, дыхание специально, сильнее вжимаясь спиной в землю бугра. Он кротко вздрагивает, когда что-то под его весом с громким хрустом ломается пополам. Гуку кажется, что этот звук похож на посмертный хрип его надежд остаться незамеченным. Он видит, как мужчина медленно поворачивается на этот звук, и как на его ублюдочную рожу наползает мерзкая скалистая ухмылка. — Эй, Бом! — громко зовёт он второго. — Кажется, Бог нас любит, раз прислал нам такой подарок!       Он разражается громким басистым смехом, откидываясь головой назад. Чон встаёт, чуть пошатываясь и понимая, насколько же в действительности продрогли от мокрого снега его ноги, но это кажется таким далёким и незначительным на фоне того, что ему грозит. Чон собирает все свои силы в кулак и с громким криком бросается на грузного мужчину, замахиваясь палкой. Тот парирует несколько выпадов, оказываясь неожиданно более ловким, чем предполагал саб. Гук смотрит пронзительно, сосредотачиваясь на охотнике, и в следующее мгновение с силой бьёт под колено, заставляя мужчину с болезненным криком упасть в реку. Он верещит, как свинья, когда ледяной поток накрывает его. Парень разворачивается чуть облегчённо, собираясь бежать. Но всё, что он успевает — увидеть краем зрения расплывчатое лицо второго мужчины, нанесшего удар со спины. Всё, что он успевает почувствовать, — как его ноги сводит судорогой, и земля уходит из-под ног, погружая мир в беспроглядную чернь.

***

      Чимин устало зевает, прикрывая рот кулаком и смаргивая с глаз лёгкую влагу усталости. Он старается ни о чём не думать и никуда не спешить, медленно читая текст каждой бумажки, каждого контракта и заявления. Он старается вникнуть в каждую букву, но слова безжалостно смазываются в нечитабельную кашу из непонятных символов. Рядом стоит Сунг — его личный помощник, лучший из всех слуг, что когда-либо знал Пак Чимин. Он учтиво интересуется, не устал ли его господин, и так же учтиво отстаёт, продолжая заниматься своими делами, когда доминант лишь невнятно взмахивает рукой в воздухе.       Король хмурится, снова и снова читая текст всученного ему документа. Все мысли путаются, перескакивая на ненужные темы. У него страшно болит голова, и с каждым новым днём факт того, что та не может лопнуть от боли, всё больше ставится молодым правителем под сомнение. Когда он всё же дочитывает, наконец, вникая в суть, то быстро ставит размашистую подпись, отправляя бумагу в стопку таких же незначительных документов. Они проводят за этим скучнейшим занятием ещё несколько часов, что, кажется, тянутся в сознании сероволосого целыми веками. Когда в комнату тихо стучится служанка, проходя после разрешения, он устало откидывается на спинку кресла, закрывая глаза и с силой надавливая двумя пальцами на переносицу. — Господин, прошу в обеденную залу, еда уже подана.       Девушка мило улыбается и тут же, изящно поклонившись, удаляется прочь. Стоит глазам закрыться, как перед глазами вновь появляется омерзительная картина их с Чонгуком грязного секса, если это так вообще можно назвать. Пак тут же открывает глаза, встряхивает головой, пытаясь сбросить с себя глупые мысли, и следует вниз. Огромный длинный стол в не менее большой просторной зале. И на этом столе стоит всего один набор столовых принадлежностей и несколько глубоких чаш с едой. Он безынтересно дергает одну виноградину с лозы из тарелки, тут же лопая ягоду зубами. Сок растекается по языку, раскрывая всю свою сладость и кислоту. Пак садится за стол, разглядывая содержимое своих тарелок. Он терпеливо смотрит на дегустатора, попробовавшего всю приготовленную еду, и после одобрения приступает к трапезе. Он никуда не спешит, медленно прожевывая каждый овощ, что находится в его тарелке. Горячий суп обжигает горло приятным вкусом. Пока Чимин вдруг не натыкается взглядом на кусок мяса, плавающего в тарелке. Без того мрачный взгляд становится ещё более пугающим. Он откладывает в сторону свои приборы, вытирает белой салфеткой губы и тут же встаёт из-за стола. — Благодарю. Кто готовил суп? — Хён. Она всегда готовит Вам супы, Господин, — тут же испуганно отвечает девчушка из прислуги. — Чтобы её здесь больше не было. И найдите новую повариху. Я не ем мясо, — последнюю фразу он буквально выплёвывает. Так, как хотел бы выплюнуть только что съеденный суп.       Он выходит из залы, подавляя в себе желание прочистить желудок, и вновь направляется в свой кабинет. Сунг тут же встаёт, кланяясь и протягивая бумаги: — Это все отчёты о том, как продвигается развитие библиотек в городах. Количество книг в них растёт и… — он всё продолжает говорить, рассказывая об улучшениях и продвижении, но Пак лишь берёт протянутые бумаги, быстро пробегаясь по ним усталым взглядом, а потом подписывает, впервые за долгое время не желая вникать в стабильно прогрессирующие результаты и бесконечные статистики. — Сунг. У меня сегодня есть встречи?       Мужчина осекается на полуслове, тут же открывая небольшую плотную тетрадь и высматривая в ней необходимую информацию. — Нет, Господин Пак Чимин. Сегодня у Вас встреч не запланировано. На сегодня у Вас лишь разбор документов и, разве что, обход города. — Тогда на этом закончим. Я устал, — он тяжело подымается из-за стола, кривясь, когда слышит тихий скрип стула. — Я устрою обход завтра. И ещё, скажи мне, тот мужчина всё ещё находится на позорном столбе? Он жив? — Да, Господин. Он всё ещё там и всё ещё жив. — Славно. Снимите его оттуда и отправьте в королевство Чон. Пусть его величество Чон Хосок лично получит от нас свою жалкую шавку. — Вы серьёзно настроены развязать войну, Господин? — голос как и прежде остаётся безэмоциональным, но приобретает едва различимые нотки заинтересованности. — Да. Пусть всё и обернулось в лучшую сторону, но он посмел покуситься на королевскую делегацию. Мирный договор, заключённый четырьмя королевствами, он посмел его нарушить. Его люди напали на нас в чужом, как для меня, так и для него, королевстве. Напали с целью похитить как чужого, так и моего истинного сабмиссива. Я не могу и не имею права закрывать глаза на подобного рода вещи. — Но, Господин, Вы только начали свой путь правителя. Уверены ли Вы в том, что хотите начать его с войны? Вы не думали посоветоваться с родителями, Господин? — Они больше не имеют веса в этом деле, Сунг. Эта война, за неё не стоит беспокоиться. В этой войне будет только одно павшее королевство. Одно небольшое и грязное королевство, решившее посягнуть на труды прошлых поколений. — Вы правы, Господин. Прошу прощения за мою глупость. Если всё так, как Вы говорите и причиной является не Ваш возлюбленный саб Мин Юнги, я могу быть спокойным.       Чимин смотрит нечитаемым пустым взглядом и не ясно вовсе, кому говорит: — Мин Юнги? Забудь это имя, этот человек более никак не связан с Королевством Пак, — голос почти спокоен, не дрожит. В нём из эмоций ничего не найти. И, в целом, звучит доверительно. — Тем более, что человека с именем Мин Юнги более не существует ни в одном из королевств и континентов. — В таком случае я, действительно, могу быть спокоен за Вас, — он едва улыбается, тут же возвращая себе на лицо каменную безэмоциональность. — В таком случае, мы можем, наконец, снять с Вашей мантии те старые крепы?       Чимин безмолвно давится своей злобой, понимая, к чему относилась та мимолётная улыбка на губах подчинённого. Сжимает руки в кулаки, чувствуя, как длинные ногти больно впиваются в кожу ладоней. — Да. Выберите самые лучшие, что только найдёте. Королю не подобает носить столь потрёпанные украшения. Они могут испортить, — он буквально выдавливает из себя каждое слово, — впечатление обо мне в глазах прочих королей из других континентов.       Подрывается почти, чтобы снять броши, но Сунг его останавливает: — Вам не о чем беспокоиться, Господин, слуги всё сделают сами, — он снимает мантию, забирая её с собой, и удаляется, — прошу, отдыхайте, Господин.       Чимин ещё несколько секунд устало смотрит на дверь, но потом лишь выходит из кабинета, заваливаясь на кровать прямо в одежде в ту же минуту, как закрывает за собой двери своих покоев. Головная боль не стихает ни на секунду, а глупые и ненужные мысли с новой силой берутся засорять его сознание. Глаза закрывает, стараясь успокоиться, но выходит откровенно хреново. Ему кажется, что он не здесь. Он где-то далеко и глубоко, куда никто не способен добраться. У него всё болит и ломит, тело скручивает красными нитями страха и старых, тех, что судорожно хотелось бы забыть, воспоминаний. У него в горле комок, и пальцы дрожат мелко. Ему всё ещё хочется вывернуться наизнанку, он готов пойти на всё, что угодно, и заплатить любую цену, только бы была возможность забыть собственное детство. Перед глазами расстилаются лужи крови, уши заполняет вой умирающих людей. Пак Чимин ненавидит мясо и своё детство, пошедшее прахом под его предназначением. Он хотел бы провалиться в лёгкую дрёму или глубочайший сон, но всё, что он может — накрыть глаза своей рукой, представляя, что ничего не было. Страшные картинки из давнего прошлого сменяются воспоминаниями утреннего ада. Стонущий под ним Чонгук, чью боль он чувствует каждую секунду этого мерзкого акта насилия. Гадкое чувство селится где-то в грудной клетке, сдавливая сердце. В память врезаются каштановые растрёпанные волосы, обкусанные губы и мокрые поцелуи. И бесконечно много отчаяния в глазах напротив. Чимин этого не хотел.       Он хотел бы вырезать из себя это воспоминание, но Чон словно оттиск на обратной стороне век. Пак чувствует чужой страх и напряжение, слишком яркие, чтобы остаться незамеченными. Ему хочется проклинать чёртову связь за то, что слышал, как чужие мысли разбивались о собственные пороги, а хрипы боли оседали в сознании. Каждый день он спускался в место, пропахшее кровью, чтобы надавить, чтобы выбить из собственного саба необходимую ему информацию. Тот доминант, что напал на Юнги, оказался невероятно прочным, он продержался почти месяц под всеми изощренными пытками, но всё же сломался. Признаться, Чимин рад, что Чонгук не настолько силён, ломать его было больно и страшно. И не хотелось делать этого самому. Он надеялся, что младший всё сам расскажет, стоит только попросить. Но тот лишь глупо подвергал себя невыносимой боли, что передавалась Паку из раза в раз. Чимин видел его глазами, как ногти легко слетают с пальцев, он задыхался вместе с ним, когда его около сотни раз окунали в бочку с ледяной водой. Он был в этом аду вместе со своим сабмиссивом. И ничто из этого не способствовало успокоению. Он уже две недели как почти потерял сон. Под глазами пролегли тени небывалой усталости. Из Чонгука было сложно выбивать что-либо насилием. Зато, как оказалось, легко было приручить порцией ласки.       Доминант одаривал его поцелуями, мягкими и едва не трепетными, самыми нежными, на которые только был способен. Он осыпал шею засосами и укусами, исцеловывал каждый её миллиметр, заставляя стонать и желать большего. Он заставлял его хрипеть от боли, когда тот не подчинялся приказам. Он сломал ему каждый палец руки. И это всё вызывало в нём пугающее чувство легкой удовлетворённости каждый раз, когда он слышал, как младший тихим севшим голосом начинал говорить о своём брате. Чонгук выглядел измотанным и жалким, уставшим и едва не умирающим от ненависти к себе. Адский микс выводил на новые уровни желаний, а старые монстры выходили всё дальше за пределы разумного.       Признаться, Чимин не хотел так сильно ломать человека, которого ему подобрала природа. Просто им всем не повезло оказаться не в том месте и не в то время. Им всем не повезло быть с теми, с кем они не желали быть. Пак не хотел, но не сдержался, когда саб начал противиться. Он не хотел врать, не хотел говорить той лжи, что вынудили его сказать обстоятельства. Сероволосый руку поднимает, оглядывая запястье. Там имя, уже привычное совсем. Тускнеет. Крошится и немного трескается в нескольких местах, иногда начиная кровоточить. Чимину это не нравится совсем. Но иначе он пока не может. Хосок не предавал Чонгука.

Хосок хотел его выкупить.

Хосок хотел его спасти.

      Чимин не задаётся вопросом о том, от кого хотел спасти Хосок. Знает, что от него, от Пак Чимина. Да только не вышло у него ничего. Пак вновь и вновь закрывает глаза, надеясь, что в следующую попытку не увидит разложенного на столе перепачканного чужой кровью Чонгука. И всё равно видит. Всё равно слышит рваное дыхание, помнит собственные грубые толчки. Он, признаться, удивился, когда Чон отрешенным взглядом попросил его взять. И отчего-то не смог отказать. Пак был груб, незаслуженно жесток. И неоправданно мягок. Он судорожно выдыхает, вспоминая, как затуманенный разум показывал ему совершенно другое, чужое и не принадлежащее ему тело. Каштан на мгновения окрашивался в чёрный, а мазута, затуманенных болью, глаз казалось родной и знакомой. Это ломало и злило, заставляя действовать грубее, двигаться резче и выбивать вместе с хрипами-стонами так тяжко сдерживаемые всхлипы.       Пак Чимин отчаянно пытался выкинуть из своей головы Мин Юнги.       Он вдалбливался грубо и резко, оставлял синяки на тазобедренных косточках. И даже сам не получал удовольствия от этого процесса. Ему было противно. Ему хотелось попросить Чонгука заткнуться и больше никогда не издавать никаких звуков, ему хотелось завязать себе глаза, чтобы не видеть стекающих по лицу слёз. Его саб был ещё слишком юн. Его саб был уже слишком испачкан. Он терпеливо принимал боль, но его пугала ласка. Он мог сдерживать крики, когда его избивали, но не мог сдерживать всхлипов, когда его целовали. Он был нелюбим. Он был почти ненавистен уже только за ту мысль, что он не Мин Юнги. Пак тщетно старается выкинуть из головы все мысли о Чон Чонгуке, но сумасшествие накрывает его с головой каждый раз, когда тот подходит слишком близко.       На кровать запрыгивает чуть подросший кот. Он продавливает лапами покрывала, оставляя глубокие следы, и мягко укладывает голову на чужую грудь, прикрывая глаза. Дом только и всего, что накрывает его рукой. — Что, Шуга, тоже устал? Ничего, скоро всё закончится.       Животное не реагирует никак, он расслаблен и спит. Ещё маленький, но уже размером с обычную кошку. За окном медленно расплывается закатное солнце. Он сам не замечает, как всё же позволяет себе окунуться в лёгкий неглубокий сон. Ему ничего не снится, но он находит это даже очаровательным. До тех пор, пока его не будит громкий и тревожный стук в дверь: — Господин Пак Чимин! Господин Пак Чимин! Ваш саб, Господин Чонгук, он исчез!       Эти слова приходятся ушатом ледяной воды на голову. Шуга недовольно спрыгивает с паковой груди и удаляется прочь, словно то самое лёгкое забвение, нёсшее с собой лёгкость сна. Чимин кривится от головной боли, но всё же поднимается с кровати. За окном закатное солнце сменяется маревом рассвета. — Обыщите все подвалы, все выходы и входы. И делайте это как можно осторожней, если в народ попадёт слух о том, что мой саб сбежал, потом проблем не оберёшься. — Куда Вы? — Мой саб пропал, я иду в подземелья, — голос цветёт раздражением и ядом.       Внизу все коридоры мелькают многочисленными факелами, слуги торопливо обыскивают каждый закуток, освещая себе дорогу. Чимин так же берёт один из факелов, снимая его со стены, после чего проходит в общий зал и осматривается. Стол, стул, огонь, аккуратно сложенные щипцы, кусачки, клещи, вилки еретика и кандалы. Разномастные орудия пыток и фиксации. Мокрая серая тряпка на столе. Пак подбирает её, разворачивая невнятный комок, и кисло вздыхает, — собаки не смогут пойти по следу, перепачканная в грязи, чужой крови и его сперме насквозь мокрая кофта едва ли им чем-то сможет помочь. Впрочем, он и так на них особо не рассчитывал, понимая, сколько в этих подвалах резких и неприятных запахов, способных сбить любого пса, но всё же некоторые надежды имел.       Он цепляет себе набок небольшую сумку с огнивом, размещая её рядом с вечно находящимся поблизости мечом. Вдыхает глубоко, вновь закрывая глаза, и старается успокоить свои мысли, сосредотачиваясь на собственном сабе. Но не чувствует ничего, что помогло бы ему найти Гука. Поджигая факел, он отправляется в одно из ещё не обысканных крыльев подвала. Под ногами постоянно ломаются чьи-то кости, пищат мыши и бегают крысы. Несколько раз Чимину попадаются полудохлые собаки, забредшие сюда каким-то невероятным способом. Они смотрят острым голодным взглядом и утробно рычат, готовые броситься на короля в любую секунду своей жизни. Дом осторожно переворачивает длинные ножны своего меча и аккуратно выуживает с обратной их стороны небольшой, но невероятно острый кинжал, тут же вскрывая глотки набросившимся на него голодным шавкам. Те приглушенно скулят в течении нескольких секунд, а после перестают дышать.       Чимин бродит из крыла в крыло в течение всего дня, забывая поесть и не обращая внимания на легкую слабость в теле. Его невероятно сильно морозит, заставляя ежиться от холода, и проходит немало времени, чтобы старшему стало ясно — это не его ощущения. Он почти сбивается с ног, а потом и вовсе готов поверить в то, что в поисках саба заблудился сам. Ему приходится вновь и вновь разжигать пропитанные горючей жидкостью тряпки, потому как факел потухает четыре раза, пока он обходит крыло за крылом. Запястье горит огнём, с каждым мгновением нарывая с всё большей силой. И это Чимина тоже, если честно, немного тревожит. Он чувствует чужих змей страха, вьющих кольца на шее и сползающих неприятным холодком по спине. Он чувствует нарастающую панику. И даже, кажется, слышит отчаянно бьющееся сердце.       Он слышит урывки странных диалогов, неразборчивые, неясные, но тревожные и пугающие. Голову простреливает резкая вспышка боли, настолько сильной и яркой, что та выбивает из лёгких воздух, заставляя согнуться и осесть на грязную землю, с силой прижимая ладони к ушам. Крик боли заглушает тихий стук выпавшего факела, разносясь остаточным эхо по длинным коридорам с пустующими камерами. Перед глазами стоит рыхлый мокрый снег и плотный мужчина с ублюдочной улыбкой. Всё меркнет через десяток секунд, замещаясь черничной пустотой. Ноющая боль в висках тихо отступает. Он еле собирает себя, забирая факел и стремясь найти выход. За этим занимательным делом незаметно проходят ещё несколько часов пустоты. Внутри неимоверно тихо, но холодно. Стоит ему вновь выйти к главному коридору, ведущему в зал, как на него накидываются обеспокоенные слуги. — Господин, у вас кровь течёт из носа!       Пак хмурится, прикасаясь двумя пальцами к носу и чувствуя, как те пачкаются. В следующую секунду он уже вытирает эту кровь с вновь безжизненным выражением лица. — Господин! — несколько слуг бегут ему навстречу. — Господин! Мы нашли! Он вышел через люк в проклятом лесу! — Запыхавшись отчитывался один из мужчин. Они были перепачканы в земле, — Люк был закрыт совсем неплотно, земля с дёрном лежали совсем свежие, да к тому же там натекла лужа стаявшего снега. — А снаружи много следов и снег грязный, весь в гари, будто кто-то тушил факел. — Запрягите мне коня. — Господин, на улице уже темно, не опасно ли в проклятом лесу в такое время? — Безусловно опасно. И там находится мой саб, — устало говорит Чимин. — Наверняка грязный, голодный, замёрзший и вляпавшийся в неприятности. — Тогда быть может… — Нет, я поеду один. — Как скажете, Ваше Высочество, — слуги смиренно склонились, чтобы тут же отклониться и приступить к выполнению своих обязанностей.       Через полчаса конь был уже готов. Чимин постоянно подгонял его, выжимая из животного все пределы. Он быстро мчался по темнеющим сумрачным улицам, почти ничего не замечая. Он скакал до тех пор, пока город не застлали деревья так всех пугающего леса. Теперь он чуть сбросил скорость, покрепче натягивая сбрую. — Тише, Апрель, тише, — добравшись до люка, он начал внимательно осматриваться по сторонам.       Темнота леса сильно усложняла поиски, но Чимин продолжал медленно двигаться к реке. Чуть вдалеке он увидел хрупкую девичью фигуру, слабо освещаемую луной и небольшим огоньком факела, что она зафиксировала у камней. Доминант тут же спешился, привязывая коня к ближайшему дереву. Он шел аккуратно, держа в одной руке кинжал и стараясь не издавать лишних звуков. Девушка не обращала никакого внимания, как и прежде набирая воду. Чимин подошел к ней со спины и приставил лезвие к её шее: — Юная леди, не видели ли Вы неподалёку испачканного в земле саба с перевязанной рукой, — его ладонь сжала её руку, больно выворачивая её за спину. — Чтобы внести ясность, у него на ключицах написано «Пак Чимин». Не могли ли Вы случайно забрать себе то, что принадлежит мне? — Он едва не шипел ей на ухо. Девушка встрепенулась и нервно взглотнула. — Н…не знаю, я не знаю, о ком идёт речь, — её голос дрожал, а взгляд судорожно метался из стороны в сторону.       Девчушка косилась на свои обнаженные ключицы так, словно бы молилась всем известным ей богам одновременно. Она была сабом. И она точно узнала Чонгука. От страха она прокусила губу. — Скажи, может ты всё же видела такого саба? Каштановые волосы с искусанной шеей, весь в синяках и засосах. Подумай немного. Девушка несмело кивает, едва не начиная плакать. — Не паникуй. Ты же знаешь, что твоему хозяину лучше не знать об этом, — он тихо шепчет на ухо, почти расслабленным и доверительным тоном, заставляя девушку ещё сильнее обкусывать собственные губы. — Ты же не хочешь потерять его, а он, наверняка, не хочет потерять тебя, да? Поэтому дыши, — он почти успокаивает её, всё понижая голос и приближая кинжал ближе к шее, — глубже. Да, вот так. Молодец. — Что в… Что Вы собираетесь сделать? — Ничего особенного, — большим пальцем руки он медленно поглаживает её запястье, — ты просто отведёшь меня в то место, где вы его держите, попросишь, чтобы тебе открыли, и мы вместе зайдём к тебе на ужин, хорошо? Я заберу своего глупого саба, и мы больше никогда не увидимся. Только прежде чем начнёшь что-либо говорить, убедись, что твой голос не дрожит, хорошо? Мы же все хотим, чтобы все остались живы, да? — девушка тут же кивает, пытаясь унять дрожь. — Умничка, хороший саб. А теперь вставай и пошли.       Он помогает ей подняться, в прочем, не отпуская ни руки, ни кинжала. Они идут совсем недолго, неподалёку стоит небольшой дом, из которого вверх медленно поднимается печной дым. В окнах едва различается свет. — Говори так, будто ничего не происходит, — напоминает ей доминант. — Вызовешь малейшие подозрение — ты труп. Я не собираюсь ничего с вами делать, я просто пришел забрать то, что принадлежит мне, — голос казался зловещим, он был полон жажды крови, но даже так девушка решила поверить в сладкую сказку о мире, где все останутся живы. — А теперь стучи.

***

      Чонгук едва раздирает веки. О голову тут же разбивается волна боли. Он тихо стонет, пытаясь пошевелить руками. Но ничего не выходит. Они прочно связаны за спиной тугой верёвкой. Он лежит на боку, от охотников его отделяет самодельная деревянная решетка, разделяющая одно помещение на два. Гук слышит, как рядом кто-то тихо плачет. А когда замечает, как один из мужчин встаёт, то вновь закрывает глаза, стараясь притвориться спящим. Он напоминает себе вдыхать и выдыхать, не шевелится и максимально расслабляется, обмякая на полу. Мужчина тычет мыском ботинка ему в щеку, чуть поворачивая голову саба: — Он всё ещё в отключке. Давайте пока разделаемся с этой дамочкой, она уже давно ждёт своей очереди.       Женщина рядом начинает вопить, а уже через секунду раздаётся звук шлепка. Рыдания не прекращаются, но к ним добавляется раздосадованный голос другого охотника: — Так не честно, я хотел попробовать мясо саба! Говорят, оно вкуснее! — И чем же? — Тем, что его долбят при жизни во все щели! — мужчина разражается противным смехом, и его смех подхватывают остальные.       Чонгук кривится от этой шутки, еле подавляя в себе желание съязвить. — А я вот что думаю: может и не стоит его есть? Ну, вы посмотрите на него, весь в отметинах, наш король явно не стал бы так отрываться на каком-нибудь бревне, он же птица высокого полёта! Может оставим его в качестве грелки для постели? — Держать ещё один лишний рот? Ещё чего! Да и посмотри на него: дохлый, избитый, еле шевелится. Рука сломана. Король-то у нас не из добрых, оказывается, раз уж его псинка сбежала от него! — Тогда может выкуп предложим? Представь, сколько он нам денег отвалит за то, что мы ему игрушку его вернём, а!       Мужчина оборачивается на саба ещё раз, недоверчиво щурясь. — Хеджу вернётся и решим, — он берёт в руки тесак и замахивается, когда в дверь громко стучат. Хмурится недовольно, отпуская женщину и укладывая нож на место. — Кто? — Я вернулась, открывай, Майк.       Чонгук усмехается отчаянно, думая о том, что едва ли Пак Чимин возьмётся платить за него выкуп. Скорее он пожелает им приятного аппетита, посоветовав, как лучше его, Чона, разделать. Он в тысячный раз жалеет о том, что решил сбежать. Он в тысячный раз пытается смириться с мыслью о том, что его не спасут. Дверь медленно раскрывается, но никто не заходит. Мужчина шокировано смотрит перед собой, а через несколько мгновений судорожно пытается поймать падающее женское тело, из горла которой торчит подозрительно знакомый кинжал. Она что-то тихо хрипит, заливая пол собственной кровью, ещё через несколько мгновений её буквально пригвождает к мужчине — острый длинный меч нанизывает обоих точно мясо на шампур, вырывая из них крики. Чонгуку кажется, что он давится воздухом от одного только взгляда на, вошедшего в дом, Пак Чимина. Тот выглядит как никогда мрачным и злым. Меч выдёргивается из двух тел быстрым чётким движением, чтобы найти себе новую жертву. Мужчины бросаются на него с тесаками и топорами, но отчего-то этот пугающий Пак Чимин оказывается совершенно другим. Многим холоднее и страшнее. В его глазах отсутствует всякий намёк на жалость, добродушие душится на корню. Такой Пак Чимин не умеет решать конфликты словами, зато, кажется, неплохо кромсает людей. Он парирует чужие удары и безжалостно наносит свои, выбивая из чужих рук нож. Он целится по рукам и ногам, умело управляя мечом. С каждой новой раной, оставленной каннибалами, Чона пробивает дрожь, а перед глазами появляются совершенно иные жестокие мотивы, где его хозяин ещё только принц. Картины, где его доминант ещё только ребёнок. Уши застилают крики женщин, детей и мужчин, отрезанные конечности и страшные люди вокруг. — Ешь, — ранее разделанные на глазах маленького принца люди теперь сваренными кусками плавают в тарелке, заставляя желудок сжаться в тошнотном спазме. — Жри, кому сказано! Королевское отродье!       Чонгук и не знал, как страшно могут выглядеть кадры насильной кормёжки. Чонгук и не подозревал, что маленький ребёнок может разделывать взрослого человека по указке других людей. Картины мрачного детства замещаются картинами кровавого месива, что устроил Чимин в реальности. Он уже закончил и теперь безразлично смотрел на изуродованные тела. Он помог подняться женщине, на что та тут же принялась расцеловывать ему окровавленные руки, заливаясь слезами и шепча свои благодарственные речи. Ей верно повезло, что она не поднимала взгляда на своего короля. Эта картина её наверняка ужаснула бы не менее, чем замызганный чужой кровью пол дома.       В дверной проём входит ещё один мужчина, и Чон узнаёт в нём личного помощника Пака. Старший поворачивается на звук тихого скрипа половиц, держа меч наготове, но немного расслабляется, понимая, что более ничего не угрожает безопасности. — Сунг, зачем ты здесь? — Вам было рискованно отправляться в этот лес одному, Господин. — В любом случае, ты вовремя. Отвези эту женщину домой. Она, наверняка, устала и соскучилась по дому.       Чимин движется тяжело, направляясь прямо к Чонгуку. Он выглядит столь грозно, что теперь Гук жалеет только о том, что жив. Он уже в красках представляет своё наказание за побег, но Пак лишь развязывает верёвки за спиной младшего, после чего поднимает на руки. — Сунг, отойди, — ледяной голос короля заставляет помощника вздрогнуть и оторваться от разглядывания кровавой каши, в которую сероволосый превратил этих охотников. Они едут в тишине, но Чон никак не может позволить себе уснуть. Он всё ещё видит страшные картины чужого детства. — К…Как ты остался жив? — всё же решается задать вопрос младший, давая понять, что видел чужие воспоминания. — Сбежал. Убил и сбежал, — Чонгуку впервые хочется Чимина обнять. Так, чтобы монстров всех разогнать. Так, чтобы голос старшего стал хоть немногим живее. — Спасибо. За то, что спас. — Ничего, я тебя понимаю. Но не делай так больше. Тебя было тяжело найти.       Они едут долго и больше не говорят. Чонгук никогда не признается, но рассвет, ударивший в окна покоев, когда он лежал неподалёку от спящего Пак Чимина показался ему намного более прекрасным и тёплым, чем тот, что он встретил прошлым утром. — Закрой глаза и спи уже, — тихо произносит Чимин, укладывая одну руку на Чонгука и вновь проваливаясь в теперь уже глубокий сон. — Я знаю, что ты тоже устал.