Bondage.

      Пробуждение впервые за долгое время не казалось Юнги болезненным. Когда он открыл глаза, то понял, что все мысли в его голове, наконец, стоят на своих местах. У него всё ещё немного саднило в горле, тянуло мышцы, а воспоминания о последних днях всё так же оставались предельно размыты, но что-то совершенно точно изменилось, он это чувствовал. В нём поселилась какая-то иная пустота, окутанная холодом, но при том он чувствовал себя проснувшимся.       Быть может, тело его всё ещё чувствовало некоторую слабость, однако теперь он совершенно точно пребывал в сознании. Он приподнялся на локтях, оглядываясь по сторонам и отмечая, что их действительно спасли, а старик Донхэ ему не примерещился в бреду. Он посмотрел на Тэхёна, всё так же неизменно, через силу дышавшего, и тяжело вздохнул. Как бы ему ни было тяжело в этом признаться, его одновременно и успокаивал факт того, что Ким вообще дышит, и беспокоило то, что всё так же находится без сознания. Неподалёку от них лежала глубокая чаша, полная сухофруктов и орехов. В их шатре всё так же было тепло и приятно пахло благовониями.       Юн тянет руку к Тэхёну, зависая на несколько секунд, словно бы на что-то решается, но после руку всё же опускает, укладывая ладонь на лоб. Он ведёт рукой по скулам, перемещая руку к шее. Пальцами двумя чуть надавливает, закрывая глаза и стараясь откинуть прочь все посторонние звуки. Слабое, но тяжелое дыхание, тихий и редкий стук сердца, сильный жар. Молодой король напоминает собой распалённую жаром печь, ладонь Мина влажная от чужого пота. Он обтирает руку о кофту и тянется к миске с фруктами, вытаскивая оттуда вяленую хурму. Та приторно сладкая и вязкая оседает на языке неприятным налётом, но саб давно научился забивать на вкусовые ощущения, получая удовольствие уже от того, что еда вообще поступает в его желудок. Рядом с фруктами так же лежит фляга, полная воды. Юнги делает несколько жадных глотков, после чего вновь переводит взгляд на своего доминанта.       Собственные мысли вытягивают из него ещё один тяжелый вздох, но всё же заставляют приблизиться к Киму ещё ближе, укладывая его голову на собственные колени. Черноволосый наполняет рот водой, после чего склоняется над младшим и размыкает чужие губы, одной рукой придерживая голову за затылок, а второй за подбородок. Он чувствует, как тонкая струйка воды скатывается из уголков губ, но продолжает маленькими глотками поить доминанта. Ему всё ещё отчего-то кажется страшной необходимостью поддерживать чужую жизнь. Он слышит, как чужое дыхание становится немногим мягче. Губы у Тэхёна сухие и шершавые, что заставляет саба невольно облизнуть свои собственные. Он замирает, словно бы что-то обдумывая, но вдруг морщится, отворачиваясь и пытаясь как можно мягче убрать руку из-под головы Тэхёна. Он тянется к тарелке и загребает оттуда горсть орехов, закидывая в рот сразу больше половины и начиная пережевывать. Он вновь прижимается губами к блондину, проталкивая ореховую кашицу в чужой рот, заливая всё очередной порцией воды. Он делает так ещё несколько раз, проталкивая пищу в глотку собственного доминанта. — Ох, а Вы, Господин Юнги, оказывается, добрый и заботливый саб, — скрипучий смех вдруг разрывает тишину, заставляя Мина поёжиться от неожиданности.       Стоит повернуться, как глаза ему тут же начинает резать противный свет. Донхэ кряхтит, но всё же забирается в палатку, а младший только сейчас отмечает, что они остановились. — Я просто подумал, что он, должно быть, давно не пил, и… — Это пустое всё, Господин Юнги, — обрывает его мужчина, — Вы не должны оправдываться за то, что сделали что-либо хорошее.       Черноволосый замирает, словно бы хочет сказать что-то, но вдруг передумывает, отворачиваясь и мягко возвращая голову Тэхёна на подушку. Он берёт ещё один фрукт из тарелки, съедая его за несколько укусов, когда чувствует, как грубая морщинистая ладонь касается его лба. — Да Вам уже лучше, Господин.       Старик кажется довольным. В палатку входит второй мужчина, что осматривал их в прошлый раз, и Донхэ приказывает ему осмотреть саба. Тот кивает кратко, прося прилечь и принимаясь развязывать бинты на боку Юна. Он аккуратно ощупывает бок, отчего Юнги кривится и шипит, после чего смотрит почти жалостливо, вынося вердикт: — Вам повезло, что рана оказалась не столь глубока. Это могло бы плохо кончиться для Вас, но, видимо, кусок стекла, что мы вытащили из Вашего бока, оказался не только причиной травмы, но и Вашим спасителем. Он не давал крови вытекать в том объёме, что мог бы Вас убить, — он принялся обвязывать его по новой. — Шрам, конечно, останется, но я смог зашить Ваш бок, и, если Вы не будете сильно перенапрягаться, Вашей жизни ничего не будет угрожать. Вы можете ходить, но Вам стоит быть осторожнее.       Он принялся осматривать Тэхёна, когда Донхэ уже вылез из палат, маня Юнги за собой. Тот спешно натянул на себя кофту, высовывая голову из-под навеса. — Ваша обувь в углу, Господин. Там же должна лежать накидка.       Пока он обулся и облачился в тёплый мех накидки, врач уже вышел за пределы их тёплого прогретого пристанища, а несколькими мгновениями позже и сам саб оказался под мелким мокрым шквалом слякотного снега. Он зажмурился от слишком яркого света, привыкший к темноте. Мужчина о чём-то говорил Донхэ, но когда Юн подошел к ним, тот уже закончил, удаляясь куда-то в сторону повозок. Старик ещё раз поманил саба, и тот пошел вслед за ним. Его привели к огню, где в котелках варилось что-то приятно пахнущее. Девушки и женщины готовили на всех, заботливо суетясь. Одна из них, уже вся в возрастных морщинах, вдруг повернулась и улыбнулась. К своему удивлению, Юнги тут же узнал в этом тёплом взгляде и ласковой улыбке вечную спутницу старика. Женщина тут же подошла к ним. — Вы, наконец, пришли в себя, Господин. Надеюсь, Вы чувствуете себя лучше, — Мин отметил про себя, что из взбалмошной и громкой хулиганки, соответствующей беззаботному весельчаку, какой она запомнилась ему в детстве, она превратилась в тихую и понимающую женщину.       Она потрепала его по волосам, говоря, что вскоре всё будет готово, и вернулась к своим обязанностям, потому как лишних рук у них никогда не бывало. Они присели на брёвна, и Донхэ вдруг начал: — Скажите, Господин, что Вы думаете о своём доминанте? Нет, — он осёкся, устало раскуривая табак, — не так. Желаете ли Вы его спасти? Он совсем слаб. — Будто бы я способен как-либо это исправить, — иронично хмыкнул Мин, поднимая взгляд к небу и подставляя бледному солнцу своё не менее бледное лицо. — Я всего лишь саб. — В том-то и дело, Господин, что Вы — саб. Его саб. Только Вы и способны сейчас его спасти. Он слаб. Вы сабмиссив, и в этом всё дело. Вы точно недооцениваете то, на что способен один саб, когда дело касается его доминанта, — он задумчиво смотрел в глубь леса, похлопывая Юнги по коленке. — Наше королевство, как Вы знаете, всегда славилось своим отношением к сабмиссивам. И это неспроста, Господин. Вы, сабы, в самом деле довольно сильны, ведь способны выдержать намного больше боли, нежели доминанты, — он чуть криво усмехнулся, явно вспоминая что-то тяжелое из своей жизни. — Сейчас большинство из вас и не представляет, на что способны. Есть один способ спасти вашего хозяина. Способ, что может помочь ему дожить до того момента, как Вы передадите его городским специалистам, действительно способным излечить его, — было видно, что старику было тяжело толкать младшего на подобное, но всё же он пересиливал себя, понимая, что иначе они и вовсе могут потерять Кима. — Вы можете забрать себе его боль, Господин Юнги. — Он ненадолго замолчал, обдумывая слова. — Как мне сделать это? — Вам нужно дать волю своим инстинктам сабмиссива, — он выдохнул облачко сизого дыма. — Вы сможете забрать его боль себе, облегчив его состояние. Однако Вам нужно быть очень осторожным, это очень опасно. Вам нельзя забирать всю его боль, потому как в таком случае рискуете умереть сами. К тому же, Вам постоянно нужно будет держать всё под контролем. Обычно сабам это даётся тяжело, но для Вас в этом не будет ничего сложного, ведь долгое время все считали Вас будущим доминантом Господина Пак Чимина. — И что же будет, если я расслаблюсь? — черноволосый говорил отстраненно, обдумывая слова Донхэ. — Ваша боль проникнет в его тело и сознание. И это убьёт его. Но, к сожалению, в его случае не хватит просто избавиться от боли. У него серьёзные проблемы с дыханием. Мы везём некоторые травы, способные ему помочь, но они очень редки да ко всему прочему являются заказом, что мы везём на другой край континента. Они дороги и, хоть я бы мог сказать, что заказ провален, отдать столь ценный товар за так, к сожалению, не могу, — он нахмурился, но ничего не мог с этим поделать. — Быть может, нам и удастся спасти Вашего хозяина без них, но это будет очень тяжело.       В руки саба и старика вдруг вложили тарелки, отвлекая их от разговора. Хесон всё так же улыбалась, смотря на Юнги так, словно бы тот был её младшим братом или старшим сыном. — Пусть он сначала поест, Донхэ! Слабый саб никого не спасёт, а если ему станет лучше, то даже одно это уже немного облегчит агонию его Хозяина, — женщина слегка щелкнула торговца по лбу, хмурясь и переходя на шепот. — И вообще, а что, если ему это и не нужно? Ты видел эти шрамы? Ты уверен, что этот доминант способен сделать его хоть немного счастливым, что предлагаешь ему такое?! А клеймо! Ты видел, что он сделал с ним?! — Он его истинный, Хесон! — рявкнул мужчина. — Ты что, не видела, как он выглядел, когда мы их подобрали? Да он готов был мне глотку порвать, когда я снял с его спины этого доминанта! А когда они спали вчера? Да он только рядом с ним и начал отдыхать и восстанавливаться! Что может с ним случиться лучше, чем встреча истинного?! — Что? Исполосованное тело, потерянный взгляд, следы от укусов, порезы на запястьях, это так, по-твоему, выглядит «лучшее, что может случиться с сабмиссивом»? — женщина нахмурилась ещё сильнее, а на глаза её навернулись слёзы. — Или ты считаешь, что произошедшее со мной можно назвать «лучшим» моментом в жизни? Мы не истинные, но я счастлива находиться рядом с тобой, а всё, что я получила от своего доминанта — боль. Боль и страх. Как же… Что, если с ним всё так же… Или ещё хуже… Что, если этот его Тэхён не принесёт ему ничего, кроме страданий и смерти? Зачем ему ради такого… — женщина начала плакать, и Донхэ тут же отставил в сторону все свои доводы, принимаясь успокаивать спутницу.       Юнги старался делать вид, что ничего не слышал, продолжая набивать желудок едой. В голове вновь появлялись неприятные мысли. Стоило ему доесть, как он поблагодарил Хесон за вкусную еду и тут же удалился обратно в повозку, где горел небольшой очаг и приятно пахло благовониями, вновь погружаясь в тёплый полумрак. Ему очень нужно было подумать. Он не спешил подходить к Тэхёну, точно бы пробудился только после слов Хесон. Назойливый вопрос застрял в голове и теперь пускал внутри Юна корни сомнений.

«Зачем ему спасать Ким Тэхёна?»

      Один вопрос порождал второй, за ним шел третий, и так до бесконечности много. Стоило подумать Мину, что он готов, вдруг понял, что не знает, как ему быть. В голове оседали слова женщины и предложение мужчины. Он опирается о спинку низкого стула-дайсу без ножек и долго смотрит в сторону тихо хрипящего Тэхёна. Плотным потоком в голове проплывают сотни воспоминаний, заставляя саба иронично хмыкнуть в пустоту. — Как же я тебя ненавижу, Ким Тэхён, — в глазах застывает не выводящаяся из тела вечная боль. — Знал бы, ты, Господи, как я тебя ненавижу…       Он запрокидывает голову назад, стараясь игнорировать чужое тяжелое дыхание. Каждое воспоминание о доминанте — вязкий экстракт боли, концентрат страданий, горько стекающий по горлу точно противная микстура или яд. Юнги, откровенно говоря, не уверен, лечит или всё же убивает его этот странный человек. Кажется, что и то, и другое одновременно. Он убивает, пока лечит, и лечит, пока убивает. Он ловит себя на мысли, что судорожно пытается найти хоть одну разумную причину того, почему так отчаянно хочет его спасти. А от мысли о том, что таких причин у него в действительности и нет, его немного словно бы бьёт током.       У него под боком в паре метров лежит умирающий доминант, от которого он только и делал, что получал бесконечные унижения. И он теперь раздумывает, стоит ли спасать этого человека. «Дать волю сдерживаемым чувствам или дать умереть Ким Тэхёну?» — этот вопрос повисает в воздухе мёртвым грузом, так и не желая находить ответа. Черноволосый прокручивает бесконечные диалоги, процеживая сквозь себя каждый звук. Все смыслы успешно проходят дальше, а острые осколки унизительных слов и действий остаются наверху. Чаша переполнена, но Юнги не знает чем: горечью сожалений, ноющей в груди ненавистью или режущим чувством вины. Оказывается, там всего и помногу. Настолько, что утонуть кажется не то, что возможным, а скорее даже вероятным. В сознании проскакивает истерически смешная мысль о том, что Тэхён плавать не умеет. И потому во всём этом потонет точно.       Он снова с сомнением переводит взгляд на Кима — причину его самых ужасных страхов, пугающих до дрожи кошмаров и изуродованного тела. Назвать уродством то, что Ким Тэхён сделал с его душой, у Мина язык отчего-то не поворачивается. Это определение кажется слишком плоским, не описывающим и грамма того, какой урон он смог нанести. Ким Тэхён всегда стихийное бедствие: извержение, лавина, оползень. Он смерть несущий ураган, он шторм, смерч и торнадо. Он всё разом.

И всё для Мин Юнги.

      Пугающий до разрыва сердца каждую секунду существования. И столько же, кажется, необходимый. Саб выдыхает всю свою ненависть и обреченность, стараясь заглушить в сознании все противоречия треском горящих в очаге дров. Выходит откровенно никак. — Я мог бы убить тебя прямо сейчас, знаешь? — воздух сотрясается ещё одним вопросом, заданным скорее в пустоту, нежели бессознательному доминанту. — А потом… — он вдруг замирает, словно бы осознавая что-то.       Он дёргается от зависающих в воздухе слов. Метка на ключицах почти душит его этими мыслями, вытряхивая всякий воздух из лёгких и вышибая из тела дух. У него руки дрожат мелко, и он гонит прочь глупые слова Джина. — Хрен тебе, — слова горьким ядом презрения оседают на кончике языка, — а не смерть.       Юн встаёт аккуратно, подходя к краю трясущейся платформы, отодвигая занавес шатра. Там уже порядочно стемнело, что заставляет саба немного удивиться, — он и не думал, что провёл весь день, решая, стоит ли дать Ким Тэхёну шанс на жизнь. Он старается не думать, кому именно адресованы его последние слова: Тэхёну или всё же не менее ядовитому Джину. Неподалёку на лошади едет молодой парень, и Мин просит его передать Донхэ, что ему очень нужно его увидеть. Парень смотрит заинтересованно, останавливая взгляд где-то на уровне ошейника, после чего кивает кротко, разворачивая лошадь и направляясь куда-то в середину строя. Уже через несколько минут эта лошадь проносится мимо рысцой, спеша к началу строя, после чего все повозки начинают сбавлять темп, поскрипывая и останавливаясь. Юнги уже хочет спрыгнуть на землю, когда подмечает, что Донхэ сам идёт к нему верхом на коне. Он осторожно спешивается и проходит в палату. — Закрывай штору, я сомневаюсь, что твой доминант сейчас очень нуждается в холоде, — он старается казаться незаинтересованным, делая вид, что слова Хесон не задели ни одну из струн его осыпающейся души, но глаза как-то сами начинают цеплять каждый небольшой шрам, что не скрывает тонкая кофта. — За что это тебя так наградили? — Он кивает куда-то в сторону ключиц, имея в виду то ли конкретное клеймо, то ли всё тело в целом. — Тебе по хронологии или можно в вольном пересказе? — неопределённо пожимает плечами саб, отмечая изменившийся взгляд мужчины, после чего улыбку натягивает на лицо, немного фальшивую и кривую, являющую собой олицетворение всех их отношений, усмехается тихо, продолжая. — Шучу. Я не помню в хронологическом порядке. Помню, что клеймо — побег, а остальное… Не так уж и больно, в общем, чтобы запоминать, — врёт Юнги.       Донхэ хмурится, понимая, что к чему, правильно оценивает чужой немигающий взгляд, который Мин спешит отвести куда-то в сторону, делая вид, словно бы ему ничего и не значат все эти отметины-шрамы. Да только вот всё равно на лице всё написано, мужчина его едва не с рождения знает. — Прошу прощения, Господин. Я пойму, если Вы решите не спас… — Как мне забрать его боль? — Юнги обрывает его на полуслове, упрямо глядя в глаза. — Вы уверены? — Да. И ещё, — он отходит к тому углу, где нашел накидку с обувью, и выуживает из стопок со сложенной одеждой небольшую сумку, что всегда носил на боку. Он спешит её открыть, судорожно надеясь на то, что эта вещь не выпала и не утонула, пока они бродили по холодному лесу. Сглатывает, чувствуя и облегчение, и глупую тоску, понимая, что всё на месте. Он вновь завязывает мешочек и кидает в сторону мужчины, стараясь не думать о том, что делает и зачем, — Донхэ, насколько дороги эти травы? Юн смотрит, на то, как старик высыпает себе на руку крупный чёрный камень-брошь, и на то, как тот хмурится. — Это… — Это всё, что я могу предложить взамен, — ровным голосом произносит саб, после чего ненадолго задумывается, вновь тихо усмехаясь, нерешительно протягивая руку к шее. — В прочем, ещё у меня есть ошейник и перстень, способный его снять, так что… — Нет, этого более, чем хватит. Да и к тому же ошейник для саба — святое. Это его символ гордости. Не думаю, что я, молодой Господин, имею право забрать Вашу гордость и честь, — мужчина хмурится, смотря на саба. — Но, всё же, — теперь он относился к доминанту с большим скептицизмом, — зачем Вам это? — Он, — Юнги около равнодушно кивает в сторону доминанта, — не имеет права подыхать сейчас. А я, — он обдумывает недолго свои слова, — не хочу стать его смертью. Если ему так угодно умереть, пусть выберет другое место, время и человека. Я не хочу играть по чужим правилам.       Слова выходят резкими и грубыми, но Донхэ отчего-то кажется, что ко всему прочему, они оказываются ещё и чем-то глубоко-личным. Чем-то сокровенным, слишком важным, чтобы отступиться. Он хмурится и с тяжелым сердцем убирает камень за пазуху, понимая, что пусть он теперь и саб, он остаётся всё тем же Мин Юнги, которого он знал. Он зовёт того лекаря, веля ему принести всё необходимое, после чего тот торопливо заходит, принимаясь подготавливать травы к применению. Донхэ усаживается рядом с очагом, взглядом показывая сделать младшему то же самое. — Что ж, Господин. Я надеюсь, Вы действительно готовы, потому как Вам, вероятно, предстоит испытать много боли. Но, в любом случае, если кто и способен помочь ему сейчас, то только Вы. — Что мне нужно сделать для этого? Боль? Не думаю, что есть что-то, способное нанести мне больше боли, чем я уже испытал. К тому же, разве Ким Тэхён способен дать мне что-либо кроме боли? Забрать — пожалуйста. Но отдать, хах, — он давит усмешку, — мне не нужна его жизнь, но так просто сдохнуть… Я не могу позволить ему такой роскоши.