Bondage.

      Донхэ меняет благовония, — те совершенно иные: тяжелый и густой запах, он забивает ноздри, и от него слезятся глаза. Юнги смаргивает влагу, продолжая вдыхать туманные ароматы. Сизый дым плетётся по полу и скребётся о потолок, его ведёт в стороны от каждого движения, рассекает и раздувает от каждого вдоха и выдоха. Мин закашливается, чувствуя, как кружится голова. Старик хлопает его по спине и подносит флягу к его губам, опрокидывая флягу с жидкостью в чужой рот. Шуге дерёт горло, жидкость неприятная, маслянистая и мучительно горькая. Ему кажется, что он задыхается, едва успевая глотать стекающую по горлу жижу, но Донхэ не даёт вывернуться, крепко держа голову. — Терпите. Вам нужно это. Сейчас всё пройдёт, вы привыкнете, — Юнги захлёбывается, но продолжает пить.       Он чувствует подкатывающую тошноту, но старается её подавить. Всё это похоже на какую-то изощренную пытку. Мужчина отнимает флягу только тогда, когда уверяется в том, что саб проглотил всё до последней капли. Черноволосый смотрит чуть зло, вытирая губы рукавом и пытаясь отдышаться. Мерзкий привкус всё ещё оседает на языке и дерёт глотку. — Не смотрите так на меня, Господин. Это необходимо вам, если бы я просто дал вам это выпить, вы не сделали бы и двух глотков. Нужно было, чтобы вы выпили всё. А теперь вам необходимо сделать выбор: вы или ваш Господин. Чтобы забрать боль, вам необходимо признать его. Один раз и навсегда. Если вы решите сделать это, дороги назад не будет, — мужчина чуть надавил на чужие плечи, с лёгкостью опуская саба на колени перед Тэхёном. — Сочетание этих благовоний и напитка подавляет волю, надеюсь, вы когда-нибудь простите меня за то, что ввожу вас в состояние сабдропа, но только это сейчас способно заставить вас раскрыться. А теперь преклонитесь перед ним, опустите свою голову и приложитесь губами к его запястью. Вы должны признать и действительно вверить ему все свои права. Отдайте ему свою жизнь, Господин.       Юнги слова все слышит, но не понимает ни одного. Однако, тело его слушается. Взгляд затуманен, в голове неразбериха. Он успокаивает себя едва, сглатывая нервно. Где-то внутри застревает костью осознание того, что после этого он ни за что не сможет оставаться собой. Но Тэхён сейчас отчего-то важнее. И если стать смертью его — ни за что. И если отдать свою жизнь, то пусть забирает, она ему такая не нужна. В голове посекундно проплывает всё то, перевернувшее и подвесившее его жизнь в воздухе. У него из причин для спасения ничего. У него из причин для убийства слишком много всего, но выбрать не получается. Он мечется судорожно между инородным и странным желанием вытащить доминанта из пучин собственного ада и желанием саморучно его в этом аду утопить. А уж в том, что воды там для этого предостаточно, Юнги не сомневался. Он и в луже бы его захлебнуться заставил, да только желание не быть чужой смертью всё ещё важнее кажется. Он послушно чужую ладонь в руки берёт, целуя так бережно, как только был способен это сделать. Он шепчет нелепую клятву верности, наступая на горло собственной гордыни. Шуга не замечает ничего, он не слышит, что там ещё говорит Донхэ, и говорит ли он вообще что-либо. Всё вдруг перестаёт существовать. Кроме крика. Громкого, невыносимого, сводящего с ума и потрошащего душу.       Мину больно, так сильно больно, что, кажется, прямо сейчас он выхаркнет каждый свой орган. Он чувствует всем телом то, что скрывал в себе Тэхён. Ему разрывает каждую клетку кожи, а его самого и вовсе истирает в порошок. У него в душе всё трескается как-то некрасиво, совсем не тихо и не спокойно. Ему забрать всего ничего нужно было, но он словно бы весь чан выхлебал. Всё смазывается, рушится, и весь мир перестаёт быть осязаемым. Вокруг вдруг слишком темно, слишком тесно и настолько же слишком вязко, чтобы выбраться самому. Юну кажется, словно бы он ослеп, но в самом деле просто глаз открыть не может. Веки тяжелые слишком, но на периферии сознания он всё ещё чувствует, как ему режет метку. Ему больно. Больно каждую секунду, каждый миг. Все чувства в осколки, ощущения в штыри, а эмоции в ничто. Он кричит так громко, что слышит, гуляющее в собственной пустоте, эхо. Звонкое, даже слишком. Всё это похоже на дурной сон, но, пусть и запозданием, саб понимает, — это небо его.

Это Тэхён.

      На звук идёт, чувствуя, как, то ли тело, то ли душу с каждым шагом всё больше жжёт огнём. Ненависть, ревность, все печали и сожаления. Юнги кажется, что он умирает. У него, кажется, болят даже волосы. Он не знает, где он, и куда ему идти. Не знает. Но всё равно идёт. Наугад, куда глаза глядят, пусть они и вовсе закрыты. Перед ним стена, как и та, одна из тысячи тех, что он уже прошел. Барьеры собственные рушатся о барьеры чужие. Да и он более прав на них не имеет. Потому что Шуга движется на звук. А звука нет. Есть стены только, одна за одной, друг за другом. Но не стены вовсе — смола, густо стекающая единым потоком. Страхи да боль. Одиночество и любовь. У него нет ни единого желания двигаться, потому что больно. И, к тому же, он до сих пор не знает зачем.       Последняя стена вдруг кончается ярким светом. Слишком ярким и тёплым, чтобы Юнги мог к такому привыкнуть. Он жмурится, хмурится, но глаза открывает. Тут вода — нескончаемая гладь. Всего лишь гостья, ставшая истинной хозяйкой. Небо красиво отражается от этих жидких зеркал, но оно, как бы прекрасно ни было, всё ещё слишком высоко. А Юнги, пусть и ворон, летать не может. У него крылья все в смоле, густой и чёрной. Намного более чёрной, чем его собственные перья, волосы или душа. Он хватается за голову, потому что ту простреливает резкой болью. И провалиться бы под воду, да только он держится на самой поверхности — замёрзшей тонкой кромке прозрачного льда. Внутри Мина странный шум, он не уходит никуда. Только раздражает и усугубляет без того не лучшее состояние.       Саб сжимает в руках опадающий пеплом снег, но не чувствует ни холода, ни жара. Тот просто растворяется бесследно. Юнги снова идёт и совершенно не знает куда, пусть теперь и видит всё. Только зрение — ужасный помощник там, где нужно слушать. Бесконечный шепот льётся со всех сторон грязным водопадом фальшивых слов. До Юнги запоздало доходит как-то: в Тэхёне нет самого Тэхёна. В нём только пустое высокое небо, тонны густейшей смолы и главный страх — бесконечно глубокий бескрайний водоём, за который не пробиться.       В Ким Тэхёне спрятаны только самые некрасивые мысли, грязные слухи и невероятно жестокие факты. Ким Тэхён не доминант. Ким Тэхён кто угодно, но точно не тот, кого можно было бы привести в пример доминанта. Он сгусток застывшей магмы-ненависти, что топит весь его мир, он отточенный клинок, пробивающий любые защитные механизмы. Ким Тэхён не доминант. Он сама смерть, он сама жестокость, он сама кровь.

И его нигде нет.

      Юнги идёт по тонкому льду, и тот лопается под ногами тонкой паутиной трещин, но так и не расходится в стороны. Этот лёд весь исколот, избит. И дыры в этом льду везде, но застывают они быстрее, чем образуются. В ноги впивается что-то, за Мином стелется собственный кровавый след. И он не хотел бы в чужих мирах следить, тем более так грязно, но кровавый след, тянущийся за сабом кажется иррационально красивым, а ещё даёт глупую надежду на то, что по нему черноволосый непременно сможет вернуться.       Он проваливается так же неожиданно, как до этого закончились мазутные стены. И вот тут уже холодно чертовски. Юн смотрит на то, как быстро застывает лёд, и на то, как ещё дальше оказывается небо. Оно исчезает вовсе, остаются только бледные и такие же холодные, как вода в этом месте, лучи света. Ни дать, ни взять. Только захлебнуться. От неожиданности у Мина кислорода не хватает, он выходит за несколько секунд. Его вниз всё тянет, вновь в черноту. И потому саб последний воздух выпускает, — в этом месте он ему ни к чему. Лёгкие стягивает тисками. Мин думал, что больнее уже и не будет, но его беспощадно мотает от одной боли к другой. И Ким Тэхён вдруг оказывается невероятно заполненным, хоть и поверхностно пустым. — Ох, молодой король, — Юнги вдруг слышит чей-то голос и перед глазами всплывают чужие, кажущиеся столь интимными мысли, — теперь, глядя на то, сколь могущественным и статным вы выросли, мне сложно даже представить, что когда-то давно в этом же зале у этого же камина я качал вас на своём сапоге, потому как вы накрепко в него вцепились, а вы сами заливисто хохотали.       Тёмная зала освещается теперь лишь одним единственным камином, у которого стоят две фигуры. Одна массивная и высокая, а вторая… — Неужели некогда это было правдой? — молодой король неотрывно смотрел на танец огня в камине, но казалось, что пламя танцует в нём самом.       Тэхён. — Да, мой дорогой племянник, — теплота голоса выдаёт чужую ностальгию. Мужчина предаётся старым и добрым воспоминаниям. Юнги знает этого человека. Его звали Хо Джунсок, он был родным братом бывшей королевы империи Ким. Он был не просто братом, он был действующим королём прекрасной страны с ужасными правилами. — В тот день вы произнесли свои первые слова. Потому Мирэль тут же решила, что теперь няньки более не должны с Вами сюсюкать. Она приказала, чтобы с того дня вам читали вслух, будь то книга или молитва. Она говорила, что слова этих молитв должны пронзить самую глубину Вашей души. И, глядя на Вас, я вижу, сколь прекрасное воспитание Она подарила Вам, молодой человек. — Наша Королева всегда говорила, что искусству царствовать нужно обучать с младенчества, — хмыкнул Тэ. — И она несомненно может Вами гордиться, — Хо усмехнулся в ответ. — Вы всегда любили огонь. В тот день вы крепко намеревались схватить пламя своими крохотными пальчиками. — Иногда мне кажется, что я пытаюсь сделать это и по сей день. — И несомненно у вас есть успехи в этом нелёгком деле? — Нет. Думаю, пламя всё так же жжет мне пальцы, но более никто не пытается отговорить меня от моих глупых попыток, — ирония в голосе доминанта казалась столь горькой, что он не смог её подавить. Рядом с этим человеком он был странно открыт. — Этот огонь очень своенравен. Даже я, порой, думаю, что мне остаётся лишь сдаться под его гордыней. — Не сдавайтесь. Всё в этом мире можно приручить. И если огонь жжется, можно спрятать его за тонким стеклом и держать к себе поближе. Или же можно дать ему уютное место, полное дров, дабы пламя его разрослось, подарить ему внимание и заботу, не дать потухнуть в золе. Тогда оно будет греть и освещать ваш путь, Молодой Господин, — Хо был действительно мудр и откровенен в своих советах, желая молодому королю долгих лет правления. — Я всё желал поинтересоваться, мой дорогой племянник: где же ваш саб? Вы так и не явили его гостям на церемонии, — он чуть задумался и рассмеялся. — И только не смейте мне врать, что это тот молодой парень с длинными волосами. Потому как я наблюдал за Вами и заметил, что все мысли ваши совсем не рядом с ним. Ведь даже за тем сабом, что вы отдали молодому королю Паков, вы волнуетесь многим больше.       Тэхён поднял осоловелый взгляд на своего дядюшку, тут же нервно сглатывая образовавшийся в горле комок слюны. Он хотел бы не подать виду, но мужчина был слишком проницателен и умён: — Ох, неужто то был он? Глядя на то, сколь вы волнуетесь за ним, я и впрямь понимаю, насколько глупо было моё сравнение. Полагаю, ваши причины очень вески, раз уж вы решили, что ему безопасней в руках другого дома, нежели под крылом хозяина в родительском замке. Я слышал, что в самом деле этот мальчишка, новый король, Пак Чимин, вовсе не так сладок, каким кажется на вид. И он уже успел показать себя как твёрдого характером человека, а так же раскрыл себя совершенно с иной стороны, когда понял, что в нём кипит кровь доминанта. Он очень непрост, и потому из всех, молю, доверяйте ему менее всех. — Каким бы он ни оказался, этому сабу будет лучше там, где до него не смогут дотянуться руки моего брата, и где ему не будет грозить смертельная опасность лишь по причине того, что жизнь наделила его моим именем на сердце. — Бросьте, — мужчина вновь разразился громким смехом. — Он — ваш саб. И одно только это уже кричит о том, что за это имя, высеченное у него на сердце, ему грозит смертельная опасность. Однако, то, как вы за ним волнуетесь, говорит о том, сколь он вам дорог, — старый король ненадолго замолк, но после продолжил: — Должно быть вам действительно трудно приручить этот огонь.       То, насколько горьким оказался взгляд Тэхёна в этот момент, покоробило даже Юнги. Казалось, пусть и всего на несколько секунд, всё то, что так терзало молодого правителя, отразилось в его чёрных глазах. И в ту секунду Мин был готов разбиться волной о скалы, лишь бы этот человек никогда и ни на кого более так не смотрел. Эти мысли душили и жгли, но отрицать то, что они засели где-то глубоко внутри черноволосого, было сущей глупостью. Потому что так ярко и чётко Мин Юнги ещё ничего в своей жизни не осознавал. Перед сабом проплывали тысячи чужих личных диалогов, чьим невольным свидетелем теперь становился Шуга. Нет, боль и не думала его покидать. Он чувствовал её всё так же чётко. Так же чётко и ярко, как желание принадлежать собственному доминанту. — Впервые тебя видел таким…аккуратным что ли, — Юнги из тысячи узнает въедливый голос Джина. Картинка того, как Тэхён тащит его в комнату и укрывает, заставляет Мина замереть и усмехнуться. Словно бы этого всего достаточно. — Заткнись… — нет, этого недостаточно вовсе, но Тэхён смущён. И это саба даже немного пугает. — Боже, Юнги же проснётся и поймёт, что проснулся не там, где уснул, ахаха. Он точно всё поймёт, он умный, — Джин смеётся громко да к тому же странно. Однако, всё это вызывает в парне грусть. Теперь и эти страшные деньки кажутся ему мирными и тихими. Пугает до дрожи всё то, к чему он привык.       Стаей птиц проносятся и детские воспоминания Кима, что едва ли даже с натяжкой можно было бы назвать счастливыми. За ними несутся картины неприятные. — Я хотела бы увидеть Шугу, — старая морщинистая женщина в траурном платье, та самая, которой Тэхён представил Юнги как безымянного саба, подарок королевству Пак, выглядит возмущенно. Она явно в чём-то доминанта подозревает.       В следующую секунду саб видит картину неприятную. Даже отвратительную. Тело, истерзанное и уже разлагающееся. Оставшиеся волосы чёрные, а кожа, пусть и перепачкана, кажется ужасно белой. По крайней мере там, где кожу можно узнать. — Это и есть тот самый Шуга. Его постигла страшнейшая смерть. Я сам лично отплатил ему за смерть вашей славной дочери.       Черноволосый ухмыляется и смотрит на разлагающегося слугу, закопанного под одним из деревьев. Он помнит этого человека. Случайный парень, которому не посчастливилось случайно разлить вино на Ким Сокджина. Он был ещё совсем новичком, должно быть он просто перенервничал, но, в любом случае, красное пятно тут же уродливо расплылось по белоснежной рубахе молодого мужчины. Шугу даже смешит немного тот факт, что всё это столь бережно охраняется памятью Тэхёна.       Джин говорит Тэхёну, что ему, Мин Юнги, совершенно точно будет лучше в руках Пак Чимина. Младший кидает какую-то шпильку в ответ и отворачивается тот же час. И этого выражения лица, если честно, саб тоже предпочёл бы никогда не видеть. Просто потому что знал, что Джин всегда прекрасно умел бить точно в цель. Просто потому что не хотел признавать, — он этой целью для Тэхёна являлся. Всё это так судорожно страшно, что Юнги чувствует, как разрушается. Что-то в нём кричит о том, что пора выбираться, но рядом отчаянно бьётся мысль, что он Тэхёна в самом себе так и не нашел. А найти вдруг важнее воздуха. Потому что Тэхён выход и есть.       Стоит Мину подумать об этом, как рядом что-то живое и важное чувствует. Прямо у него за спиной на дно так же как и он сам опускается тот, кого так нужно было найти. Шуга всё ещё помнит, что доминант его плавать не умеет. И тот не пытается. Опускается всё ниже. Юнги кричит, хоть и знает — бесполезно. Вода не тёмная уже, прозрачно-голубая, чистая. Саб не знает, отчего дом поворачивается вдруг. Но поворачивается всё же. Выглядит удивлённым и скорее напуганным, нежели действительно пугающим. Этот момент надолго впечатывается в память черноволосого. Он оседает внутри яркими солнечными лучами и тёмными, смотрящими прямиком в раздробленную душу глазами. Юнги может поклясться всем богам, что в ту секунду не чувствует боли, но чувствует Ким Тэхёна. И совершенно точно понимает, что впервые эти два слова не кажутся ему синонимами. В этот момент между ними застывает само время, Юнги уверен, в мире этого человека оно не правитель.       Тэхён не тянет рук в спасительном жесте, позволяя себе тонуть как и прежде. Тэхён не тянет рук, но и не отталкивает, когда чувствует, как Мин подплывает опасно близко. Всё вокруг вдруг лопается да взрывается, поднимая огромные волны и устраивая настоящую бурю, стоит сабу прикоснуться к Киму. Вода в красный окрашивается. И то ли вино всё, то ли кровь. Ни черта не разберёшь. Кажется, они оба тонули во всём и сразу. Вместе.       Юнги глаза открывает. Резко, так, словно бы и не спал. Тяжелый маслянистый запах благовоний, неприятное чувство той гадости, что влил в него Донхэ, на языке. Он помнит каждую строчку слов, каждый миллиметр своего путешествия. Не верит всё ещё, на что способна сила связи, но боль, что тупая, тихая, но постоянно в нём нарастающая, словно бы в насмешку кричит: «Не скроешься теперь, сдался». Он прикрывает глаза и немного привстаёт. Повозка никуда не движется, и, пожалуй, только по этой причине Мин может себе позволить такую роскошь, как передвижение к краю шатра. Вокруг голоса, лай собак, хохот детей и отточенные речёвки торговцев-зазывал. Юнги хватает кинутую в углу накидку и укутывается в неё с головой, стараясь не думать обо всём том, что увидел и узнал. Он тушит благовония и открывает ткань, прячущую их от мира. На голове капюшон, а в руках лёгкая дрожь. Он садится на край повозки, свешивая ноги, и смотрит в очередной утренний пейзаж своей жизни. Из повозки открывается вид на тихую спокойную реку.       Гладь воды треплется шелком по ветру, раздуваемая во все стороны. Сочетание небесных цветов западает в душу, ночная россыпь звёзд плавится под нежными переходами. Разлитое золото течёт бесформенной лужей, растворяясь в горизонте воды. Утро настолько тихое, что слышно как просыпаются птицы, и как отцветает зарево. Лёгкий ветер едва задевает края волн, разгоняя их по берегам и заставляя биться рябью о мелкие прибрежные камни.       Юнги немного ёжится, когда слышит громкий, словно громовой раскат, смех старика Донхэ, продающего что-то очередному горожанину. Сейчас они находятся в одном из тех мест, где каждый может чем-нибудь поживиться. Мин удивляется тому, как его сознание отодвинуло все людские шумы на задний план, сократив их громкость к минимуму, но даже не думает чего-либо делать с этим. Водная гладь теперь несёт в себе слишком много мыслей, воспоминаний и параллелей. Донхэ громко и радостно говорит клиенту, что прямо сейчас сходит и достанет редчайшие из тех товаров, что у него только имеются, и деловито потирает руки. — Да вы никак очнулись! — мужчина радостно хлопает младшего по спине. — Знали бы, как вы кричали первые сутки, я уже думал, как вас оттуда вытаскивать. — Сколько я проспал? — совсем уж сиплым от долгих криков и молчания голосом интересуется черноволосый. — Вы пробыли в этом состоянии ровно сутки, Господин. Ох, ну и страшна же у вас была агония. А теперь как? — Всё болит, но в целом, полагаю, я могу к этому привыкнуть. — Я никогда не смел в вас сомневаться. — Я просто бывший принц, оказавшийся сабом по жестокой воле судьбы, — тихо констатирует Юнги. — Нет. Вовсе нет, — хмурится старик, трепля Шугу как малолетнего мальчишку. — Там, неделю назад я увидел не просто бывшего принца, не просто саба. Я увидел парня, в чьих глазах не было страха за себя, но была решимость. Вам незачем клеймить себя. Просто саб или просто принц, какая разница, если это заставило вас спасти его. Я очень хорошо запомнил тот ваш взгляд. Вы не хотели погибать, но, ко всему прочему, вы не хотели бы, чтобы человек, которого вы тащили на себе, умер тоже. А до того, саб это или твой доминант, нет никакого дела. — Это глупости. Я не знаю, почему я его спас, — вяло пытается отвертеться черноволосый.       Старик смотрит внимательно, улыбаясь чему-то уголками губ, и после длительной тишины всё же отвечает: — Вы знаете. Точно знаете. Быть может не здесь, — он едва касается двумя узловатыми пальцами кожи лба, тут же перемещая руку к груди, — но здесь.       Юнги улыбается слабо, устало. Уже сейчас эта связь высасывает из него все силы, оставляя самые крохи, которые столь умело собирает саб. — А теперь, — Донхэ находится явно в отличном настроении, но не забывает хмуриться для вида, — попрошу вас вернуться к своему доминанту. Его нельзя надолго оставлять. К тому же, сейчас мы в городе. Вам слишком опасно светиться. Мы уже на территории королевства Ким. И через трое суток будем в столице. Вам стоит больше отдыхать, потому как теперь вы слабы. Поэтому, прошу, спрячьтесь за навесами, я попрошу Хесон принести вам еды. Сегодня вечером мы уже выдвигаемся, совсем скоро вы будете дома, что бы для вас это ни значило, Господин Юнги.