Bondage.

      Продолжительный дождь сменяется палящим солнцем, что страшно раздражает Мина и заставляет вылезти из тёплых объятий. Он смотрит в окно, щурясь от слишком яркого солнца, — в Южном королевстве уже ни намёка на снег, и это заставляет Юна немного печально вздохнуть. В поверхности стекла он разглядывает свой полуобнаженный силуэт и тут же раздраженно задёргивает шторы, забирая у света всякую возможность пробиться в комнату сквозь окно, но так и не возвращается в кровать. Тэхён всё ещё спит, но черноволосый окидывает его лишь мимолётным взглядом, прежде чем покинуть королевские покои. Он проводит дни, слоняясь по замку без дела и теряясь между стеллажей, забывая о днях и ночах.       Всё это кажется ему невероятно скучным, но он лишь продолжает читать книгу за книгой. Теперь всё ощущалось чем-то далёким и нереальным. Теперь всё казалось инородным и ненастоящим, словно бы он никогда и не был кронпринцем, его ни к чему не принуждали и никогда тайно не вывозили за пределы королевства. Он проводит дни, общаясь с Реном. А потом вечерами провожает его же взглядом. Тот выходит из спальни Тэхёна со свежими синяками и следами грубого секса. Когда Рен выходит за пределы королевских покоев, он порой ещё несколько, отчего-то долгих для Юнги, минут стоит у дверей, смотря куда-то в пустоту, после чего вновь и вновь удаляется прочь. Рен никогда не оборачивается, и Юнги этому рад, — ему совершенно не хочется, чтобы этот саб, повернувшись, увидел точно так же стоящего у двери черноволосого. Рен никогда не оборачивается, и Юнги не знает: это уверенность или отчаяние.       Каждый раз после Минки, Тэхён довольно разглядывает Юнги, скользя взглядом по шее с королевским ошейником, нежно обнимает и мягко целует. Каждый раз после Минки, как и после любого другого саба, находящегося в королевских покоях, Ким Тэхён был добр. После любого другого саба, кроме самого Мин Юнги. После Мин Юнги король щедро сыпал пощёчинами и оскорблениями. Иногда казалось, что доминант и вовсе забывал о существовании у него предназначения, не замечал или не хотел замечать неприятного настроения собственного нижнего. Тот словно был частью приятного глазу интерьера, и Юн не отрицал возможности того, что это так и есть. Он смотрел на младшего, на более опытного Минки, и понимал: всё, что ему остаётся — просто быть наблюдателем, без права на возмущение. Рен всегда улыбался, принимая любую грубость как ласку и любую резкость как нежность. Он выглядел довольным. И днём разговаривал с Юнги, любопытно заглядывая тому в глаза, а вечером раздвигал ноги перед их общим хозяином. В конце концов на Рене тоже было выжжено мерзкое «Ким Тэхён». Он был старше как саб, он был опытнее и намного миловидней.

И Юнги вовсе не знает, что именно не нравилось ему больше всего.

      Но, кажется, недоволен он был всем. И как бы доминант ни был строг и груб, ему не удавалось заткнуть каждого говорящего. Каждый раз, выходя из замка, Юн не забывал взять с собой книгу. Каждый раз, выходя из замка, он чувствовал странную неловкость от того, как каждый избегает его взгляда, и при том бесстыдно перешептывается. Он часто слышал насмешки иных сабов Тэхёна и ловил их грязные улыбки. Те прикрывали губы ладонями и разражались тихим смехом, — Ким Тэхёну недостаточно своего сабмиссива, потому что тот не способен удовлетворить все потребности господина.       Юнги многое знал о позоре, но не знал, что должно стыдить его больше: то, что он является жалким сабом, или же то, что при своей сабмиссивности он не способен стать лучшим среди гарема короля. Юнги многое знал о позоре, но никогда не подавал виду. Ведь у него всегда была с собой книга, позволяющая сделать вид, что его ничего не касается, и тем более ничего не способно задеть. Юнги многое знал о позоре, но ничего не собирался с этим делать. Ведь куда большей глупостью ему казалось влезть в чужие разговоры сабов, раздвигающих ноги перед охранниками за возможность искупаться в горячей мыльной воде. В конце концов, у него была гордость. В конце концов, у него был Ким Тэхён.       От этой мысли по лицу парня тянется ироничная усмешка, и он напоминает себе, что это он есть у Ким Тэхёна. И это уже совершенно иной расклад. Когда Юнги ближе к обеду проходит мимо кабинета короля, он отчётливо слышит громкие стоны и звонкие шлепки. Дверь закрыта не до конца, и это позволяет увидеть то, как грубо доминант вдалбливается в чужое тело, разложенное на столе кабинета. Он видит, как у нижнего не хватает дыхания, и как на это совершенно плевать дому. Юнги смотрит ещё несколько минут, не замечая того, насколько сам изменяется в лице, после чего дрожащими пальцами закрывает дверь до конца. Та почти в насмешку громко хлопает и, наверняка, даёт понять младшему, что у этого секса есть один раздраженный свидетель. Мин не прибавляет шагу и всё так же держит спину гордо расправленной, напоминая себе из раза в раз, что любое неточное телодвижение будет ему доказательством уязвлённой гордости. А любая слабость станет подтверждением неприятных слов, кинутых сабами в насмешку.       Он редко виделся с Мэйлин, ведь у той всегда было полно работы. И ещё реже он видел Бао, ведь забот у него было даже больше, чем у служанки. Нудная рутина отсутствующих дел едва не заставляла черноволосого выть от скуки. Иногда он выходил на прогулку, подставляя своё белое лицо лучам солнца. Он мог подолгу смотреть на небо, разглядывая нерушимую связь бескрайнего неба с облаками, или стоять под дождём просто потому, что ему того хотелось. Сзади всегда стояли два сопровождающих его мужчины крепкого телосложения, и, как бы то ни было странно для королевства Ким, их единственной задачей и смыслом к существованию была охрана одного единственного сабмиссива. Рабы при дворе больше не позволяли себе насмешливо свистеть в сторону саба, боясь расстаться с жизнью за столь глупую оплошность. Более они не смели даже смотреть на него. Потому что обязательно кто-нибудь донесёт о даже мимолётном взгляде, а уже вечером в лучшем случае ему выжгут глаза солью. Каждый это знал, и никто этого не хотел. К нему подпускали только избранных, его позволяли касаться только лучшим. Его делали исключением из всех возможных правил. И где за каждое «сдохни» в сторону Короля всех ожидала неминуемая смерть, Юнги ждала довольная улыбка. И где всех поджидали пытки, для Мина были уготованы поцелуи.       Когда он устало запрокинул голову назад, закрывая книгу и глаза, его привлёк голос Минки: — Ты знаешь, что твоя метка снова кровит? — черноволосый чувствует, как в макушку ему утыкается палец, а потому через несколько секунд всё же раскрывает глаза и вымученно глядит на саба.       Тот выглядит свежим, на нём только старые царапины и уже отцветающие засосы. Сегодня Тэхён спал с кем-то другим. И этот факт не делает что-либо проще, но немного облегчает Мину душу. Он медленно ворошит свои волосы и приподнимается на локтях, стараясь разглядеть масштаб своего бедствия. На чистой рубахе расползается некрасивое пятно грязно-красного цвета. Старший пытается отлепить ткань от небольшой раны, но шипит от боли, — присохшая кровью ткань вновь разрывает застывшую корку, возобновляя кровотечение. Юнги придирчиво осматривает метку: кожа вокруг некрасиво шелушится и трескается словно у старика, из сухих разломов виднеется кровь, а чернила имени немного тускнеют и деформируются, пусть в них до сих пор и узнаётся имя доминанта. Черноволосый хмыкает, тут же раздраженно запахивая рубаху и надевая сверху свой камзол. — Сделай одолжение, забудь об этом. Это просто небольшая рана, — у Мина голос сухой, словно треснувшая ветка. Он игнорирует взгляд Минки и выходит из библиотеки прочь.

***

— Я должен тебе кое-что показать, — в один из дней вдруг прервал обед саба Король.       Тэхён терпеливо дожидается, пока черноволосый не выйдет из-за стола и не проследует за ним. Он уверенно укладывает свою руку старшему на плечо и чуть сжимает. Почти нежно и невесомо, словно бы всеми силами не хочет напугать. Словно бы чего-то боится сам, но ввиду статуса не имеет на это права. И когда слуги, склонившись, раскрыли перед ними двери огромной залы, Мин только и мог, что разглядывать во все глаза новейший рояль, стоявший сбоку у огромных окон. Тот столь прекрасен, что одного взгляда было достаточно для того, чтобы понять — над этим детищем работали лучшие мастера своего дела. — Я слышал, что ты отлично играешь, — приглушенно начал Ким, пряча руки за спиной. Он не позволял себе выглядеть растерянно, гордо расправляя плечи и держа спину прямо. Его голос был как обычно полон власти, но всё же оказался чуть мягче, чем хотелось бы его обладателю, а глупое, почти детское волнение с потрохами выдавали чуть бегающий в стороны взгляд и закушенная нижняя губа. — В этом замке никогда не было рояля, но я подумал, что этот дворец достаточно большой, чтобы у тебя было место для практики. — Могу сыграть Вам траурную мелодию, если вы обещаете умереть, — насмешливо щурится Юн, подходя к инструменту и тут же открывая его крышку.       Ему не терпится пробежаться пальцами по клавишам. И когда на свой очередной выпад он получает лишь улыбку и слишком мягкий для Ким Тэхёна взгляд, то только сглатывает нервно. Он снова теряется взглядом в человеке, которого хотел бы ненавидеть всей душой. Но у него словно бы не хватает для этого чего-то внутри. И не ясно, то ли ненависти для души, то ли души для ненависти. Саб заносит пальцы над клавишами, уже через секунду выбивая из них первые звуки лёгкой мелодии, совершенно далёкой от траурной. Между ними проплывают бесстыдные взгляды-усмешки. Король принимает правила игры и тянет самодовольную улыбку. — Как бы траурный марш не понадобился тебе, мой Сладкий. Ведь я рассчитываю на достойную плату, — заискивающий взгляд Кима застревает где-то на чужих ключицах. — Я требовал сделать эту вещь достаточно крепкой для того, чтобы иметь возможность разложить тебя прямо на нём, — дом подходит со спины, укладывая руки на плечи, в этот раз сжимая с силой и шепча в самые уши черноволосого. Тэхён опаляет горячим дыханием чужое ухо, заставляя Мина замереть и попытаться проглотить вязкую слюну. У него пересыхает в горле от того, насколько властен и насмешлив голос младшего, когда он добавляет почти в шутку: — Как думаешь, сколько стонов я смогу выбить из тебя, и будут ли они похожи на церковную симфонию?       Его усмешка остаётся липким поцелуем похоти на краю челюсти у самого уха. Тэхён — воплощение жестокости и похоти. У Юна перехватывает дыхание от чужой насмешки и подрагивают пальцы. Какую бы игру ни заводил старший, он всегда оставался в ней ведомым. На какие бы игры ни соглашался младший, он всегда выходил победителем. — Отчего такая щедрость? — всё же рискует спросить саб. — Я слышал, вы не из тех, кто любит слушать игру пианисток. Как мне известно от слуг, намного больше Вам по душе скрипки и трубы. — Так и есть. Но, к моему огромному сожалению, мой саб влюблён в рояль. И я не мог не подарить ему то, чего он столь страшно желает и чем живёт, ведь сегодня его именины.       Юнги удивлённо оборачивается, во все глаза смотря на довольного собой доминанта, словно бы и вовсе не верит своим ушам. В его взгляде замирает что-то на грани страха и странной тоски, в то время как король буквально светится изнутри. Он ещё недолго смотрит на своего сабмиссива и удаляется из залы прочь, — у короля слишком много дел, чтобы тратить весь день на черноволосого. И за это Мин ему благодарен. Ведь когда он слышит о своих именинах, внутри у него что-то обрывается да опадает осознанием ужасного. Того, о чём он не думал, того, что старался забыть: он провел с Ким Тэхёном вот уже почти год. Вот почти уже год на его ключицах высечено ненавистное до боли и пугающе желанное имя человека, которому теперь он едва ли способен сопротивляться даже в своих мыслях. Саб прикрывает крышку рояля, оставляя мелодию недоигранной, и совершенно не хочет думать. Но думает. И вспоминает. О том, что всё же был кронпринцем, и о том, что всё же пал. Ироничная усмешка спешно находит своё место на лице Юнги, — он проиграл свою свободу, а после, кажется, совершенно растерял остатки своей гордости, спасая человека, которому должен был желать ужаснейшей из смертей.       Одно за другим в его голове проносятся диалоги и все воспоминания о том, как размеренная и насыщенная спокойствием королевская жизнь превратилась в дорогое заключение, переполненное слишком болезненными, чтобы забыть окончательно, событиями. Он некстати вспоминает день своего прибытия в это место, и так же некстати отмечает, что сам замок достаточно приятен, в отличии от всего в нём пережитого. Должное оседать приятной сладостью слово «именины» пробуждает совершенно отличные от ожидаемых ощущений эмоции. Черноволосый почти уверен, что Тэхён это чувствует тоже, но ничего не может с этим поделать. Юн подходит к одному из зеркал и впервые рассматривает себя столь долго, отмечая каждое из изменений. Внутреннее странно выражается во внешнем. И только теперь, разглядывая своё отражение, саб не может не признать, — он изменился. И точно, пусть он больше не «Шуга», но теперь и не «Мин». Это лишь малость, но слишком важно, чтобы Юнги мог проигнорировать.       Когда его взгляд натыкается на всё такой же толстый и массивный ошейник, парень вздрагивает как в первый раз. Ведь он настолько сросся с мыслью о том, кто он, что теперь совсем забыл об этом элементе гардероба. Ведь он оказался настолько сабмиссивным, что теперь ошейник был неотъемлемой частью самого Юнги. Это пугает и впервые душит. Усмехается вновь, — его родителям всё же стоило задуматься ещё тогда, когда он родился. Ещё тогда, когда он был болезнен и слаб. Им стоило дать ему другое воспитание. Им стоило учесть этот факт. Он слышит истеричное эхо собственного сердца и зажмуривает глаза, возвращаясь к роялю — тому единственному предмету в этом месте, к которому он способен чувствовать что-то положительное. Но и то не без примесей, каждая клавиша, точно яд, отдаётся эхом смирений.       Когда вечером Тэхён и в самом деле усаживает Мина на крышку рояля, тот напоминает себе о том, что непременно умрёт, если перестанет дышать, но упорно гонит от себя мысль о том, что без Тэхёна, в общем-то тоже. Ким заводит чужие руки за голову и ставит яркий засос рядом с кадыком. Он из всех сил старается быть ласковым, но ему едва удаётся себя контролировать. А когда Юнги почти хрипит ему в губы что-то сбитое о том, что Тэхёну никогда не следует поворачиваться спиной к своему сабу или ослаблять свою хватку, у доминанта сносит все заслоны. — Как только ты расслабишься, — у черноволосого сбитое ко всем чертям дыхание, но он всё равно говорит, опаляя ухо своими словами, — я непременно нападу на тебя, и тогда тебе не поздоровится. — Не принимай мою доброту за слабость, — КимТэ до боли сжимает челюсть саба и больше себя не контролирует. — Как только я устану от тебя, ты сдохнешь от моих же рук.       По его голосу вовсе не ясно, сколько в его словах шутки, но Юн всё равно позволяет себе дерзкую усмешку: — Я не хочу быть твоей смертью, но никто не знает, когда я передумаю, никогда не забывай об этом, — Мин говорит уверенно, но король его обрывает, впиваясь поцелуем в губы.       Он жадный и скорее кусает, чем целует. Он позволяет себе до боли стискивать волосы саба в кулак, задирая его голову ещё больше. Когда дом разворачивает черноволосого спиной к себе, Юн всё ещё напоминает себе о том, что воздух ему необходим. И всё ещё старается не отождествлять с ним Тэхёна.       Когда на грани уплывающего сознания он слышит щелчок снимаемого ошейника, он таки забывает о том, как дышать, и больше ничего не отрицает, потому что ему кажется, что сердце останавливается ровно до тех пор, пока он не слышит голос своего доминанта. — Это ещё один подарочек, — Тэхён снова смеётся на самое ухо, и это сводит с ума. Младший задирает чужую голову и через несколько секунд раздаётся ещё один щелчок, а в мягкую кожу ключиц и подбородка впивается что-то острое. — Не опускай голову, Сладкий. Мой подарок может тебя убить.       Юнги судорожно сглатывает и задирает голову настолько, насколько это возможно. Краем глаз он видит, как его полуобнаженное тело отражается на крышке отполированного рояля, что уже безбожно заляпан отпечатками их пальцев. Он напряженно дышит, каждую секунду напоминая себе о том, что ему нельзя опускать голову. У него жутко затекает шея, и всё, что его отвлекает — не менее болезненные манипуляции молодого короля. Тэхён двигается жестко и грубо, позволяет себе любую жестокость. Сознание постоянно рассеивается, как и желание следить за новым опасным аксессуаром, закреплённым на шее. Вилка Еретика то и дело норовит прорваться сквозь кожу, и несколько раз Мин едва не напарывается на острые зубцы. Он чувствует, как тонкими струйками у него по горлу стекает кровь. Он не может громко стонать и говорить, каждый раз упираясь в зубья вилки. Он чувствует, как капельки пота скатываются к подбородку. Ему кажется, что он растворяется, почти исчезает и даже не принадлежит никому, — его просто нет. Но одёргивает себя каждый раз, через не хочу напоминая, — ему нужно сконцентрироваться, ведь Тэхён придумал изощренную пытку для своего саба. Когда он уже готов сдаться, желая расслабить напряженную шею, Ким всё же сжаливается и вновь переворачивает его на спину. Юнги загнанно дышит, но всё ещё не имеет права расслабиться, однако, теперь ему немногим легче это терпеть.       Мин почти рассыпается, когда Тэхён вдруг останавливается. Черноволосый не может опустить головы из-за вилки еретика, прикрепленной к тонкому ошейнику на шее. Он не видит выражения лица доминанта, но чувствует чужую почти невесомую тревогу где-то на краю собственного сознания. Он сглатывает нервно и совсем не понимает, что заставляет Тэхёна спешно снять опасное украшение с горла саба. Ким хмурится, обхватывая лицо старшего ладонями и резко приближаясь к нему. — Какого чёрта происходит? — голос у короля недовольный, заставляющий Мина заведомо ощущать страх и чувство безгранично давящей вины.       Сглатывает нервно, Тэхён разглядывает лицо Юнги столь близко, что сабу невольно хочется немного сжаться и отодвинуться, приняв защитную позицию. Когда доминант снимает черноволосого с рояля, то вмиг становится ещё мрачнее: Юн едва держится на ногах, потому что те непослушно подгибаются в коленях. Взгляд младшего то и дело бегает по лицу напротив, Ким почти беззвучно двигает губами, отпуская в пустоту странные вопросы и проклятья. Он выглядит встревоженным и недовольным одновременно, когда придерживает одной рукой за плечи, а второй тянется к лицу, смахивая пальцем влажную дорожку крови. Когда Юнги видит причину поведения короля, всё внутри него застывает и обваливается некрасивыми кусками, — меньше всего, думается ему, он хотел, чтобы его доминант узнал о последствиях собственного спасения. Но КимТэ, кажется, давно продал дьяволу душу за невероятную проницательность. По крайней мере, сам нижний свято в это верит, потому что дом тут же усаживает Юнги обратно и судорожно принимается расстегивать пуговицы на задранной до этого рубахе. Взгляд от крови моментально перемещается к метке. Та некрасиво морщится, полная сухих трещин и мелких разломов, что заставляет Тэхёна поднять полный раздражения взгляд на уже отводящего глаза в сторону саба. Одевает его спешно и самому идти не позволяет, на ходу приказывая позвать лекаря.       Все часы ожидания король сидит за своим столом, разбирая какие-то бумаги и перекидываясь короткими фразами со своим подручным. Иногда он кидает мимолётный взгляд на кровать, где лежит его саб. Он то и дело жуёт свои губы и окидывает взглядом циферблат огромных часов, после возвращаясь к делам. У кровати суетятся Мэй и её новая помощница, постоянно меняющие воду с полотенцами и обтирающие помимо пугающей обеих метки ещё и небольшие ранки от вилки еретика. Рядом на прикроватной тумбе лежит знак принадлежности Тэхёну — ошейник с гербом. Время плывёт медленно и тянется как каучуковая масса. Ким недовольно закрывает глаза и тяжело вздыхает, — ему прекрасно известно, что недавний ливень жутко размыл все дороги, но дом всё равно надеется на как можно более скорое появление их главного лекаря. Через несколько часов Юнги пытается встать, уверяя, что сам он в полной норме, и ни у кого нет никакого повода для волнения, однако, Тэхён тут же пригвождает его грозным взглядом в кровати. — Лучше лежи по своей воле, пока я не приковал тебя к этому месту кандалами.       Его голос чуть подрагивает, напоминая собой неровную шершавую поверхность. И вовсе не ясно, то ли от волнения всё, то ли от свалившегося на короля раздражения. Когда лекарю всё же удаётся добраться до замка, на дворе уже глухая ночь. Он внимательно осматривает ключицы и нажимает пальцами на разломы, тут же получая болезненный вскрик саба и последующее его же сдержанное шипение. У Юнги от боли темнеет перед глазами, и чувство такое, будто бы кожу на живую сдирают. Он сжимает одеяло в руках и посильнее стискивает зубы. Его взгляд стремительно меняется и больше не кажется безобидным. Там та самая королевская гордость напополам с личными убеждениями, дающие понять лекарю, что саб прекрасно знает, откуда у него проблемы, но даже и не подумает об этом рассказать. Всё, что ему остаётся — продиктовать Мэй огромный список необходимых для лечения трав, предварительно перебинтовав нижнего, и кинуть грозный взгляд в сторону доминанта, отмечая небольшие колотые раны. — Опять ты доводишь своего саба? Ты посмотри на него! — мужчина уже готовится услышать привычные оправдания, но Тэхён только опускает взгляд и отводит его в сторону. — Не важно. Просто скажи, что с ним, и сделай всё для того, чтобы это исчезло, — в какой-то момент его голос дрогнул и надломился, со всеми потрохами выдавая в грозном короле мальчишку восемнадцати лет. — Я полагаю, это эффект вашей связи, — доктор был хмур, и раздраженная реакция саба только больше его разозлила. — Ваш саб — упрямец, и когда-нибудь эта его черта убьёт его.       Тэхён замирает и сглатывает, переводя взгляд на Мина. — Когда мы были во дворце северного королевства, Джин в шутку обмолвился о том, что Юнги потратил десяток лет своей жизни на то, чтобы спасти меня, — он задумчиво проговаривает, неверяще глядя на то, как черноволосый старается не подавать виду, и так же смотрит в ответ. У Юна всё та же чёртова гордость и стена игнорирования ситуации. — Что ж, в таком случае, полагаю, я ничем не способен здесь помочь. Это будет продолжаться ещё какое-то время, пока он окончательно не расплатится. Десять лет — достаточно большой срок, чтобы умереть, и цена за подобное использование всегда была жестокая. Я останусь ненадолго в замке, чтобы быть способным оказать помощь вашему сабу. — Прогрейте ему комнату и накормите ужином, — Тэхён легко взмахнул рукой, привлекая внимание прислуги, — господин Квон наверняка не успел отужинать дома, ведь спешил сюда.       Как только комната освобождается от лишних ушей и глаз, доминант тут же подходит, опираясь ладонями о спинку кровати, и упирается мрачным взглядом в всё так же неизменно-гордо держащегося Юна. Эта игра в немое противостояние длится ещё несколько секунд, прежде чем Тэхён не выдерживает и всё же задаёт вопрос: — Почему ты никогда не говоришь, что плохо себя чувствуешь? — Ким смотрит на то, как Юнги едва заметно усмехается и хмыкает, отворачивая голову в сторону камина. — Десять лет, я думал, это снова шуточки Джина, но оказалось, что ты и в самом деле не в себе, раз пошел на эту грёбанную жертву! — начиная спокойно, к концу доминант срывается на крик и едва не рычит от злобы, когда Мин никак на это не реагирует. — Смотри на меня, когда я с тобой говорю, грёбанный саб!       Он зол и вновь почти ненавидит полный спокойствия взгляд. Его удивляет, насколько точно попадает в цель каждое из действий Мин Юнги, раз за разом разбивая его, Тэхёна, самообладание. Когда стучатся служанки, Тэхён готов рвать и метать. Когда они говорят, что пришли умыть лицо саба опиумом, чтобы на утро саб был более бледным, Ким и правда готов взорваться. В пару широких шагов, он оказывается у туалетного столика, полного опасных мазей, и одним взмахом руки опрокидывает всё содержимое вместе со столом. По комнате расходится громкое эхо разбитого огромного зеркала и огромного числа склянок. — Уберите всё это отсюда, чтобы я более ничего из этого не видел на нём! — Тэхён почти рычит, но когда замечает, как черноволосый немного вздрагивает, то лишь разворачивается и уходит прочь, громко хлопая массивной дверью. Слуги тут же принимаются собирать разбитые баночки ядовитых кремов, то и дело неосторожно ранясь и шипя. В комнату вновь наплывает прислуга, желая как можно скорее избавиться от последствий чужого срыва. Юнги на это лишь закатывает глаза и зарывается в одеяло, наконец, позволяя себе окунуться в долгожданный сон.       На утро Мин обнаруживает, что более Тэхён в комнату так и не возвращался. Об этом буквально кричит идеально заправленная половина кровати и холодные взбитые для сна подушки. Сабмиссив хмыкает и выбирается из постели. Вчерашняя слабость отступает, и всё, что его беспокоит — четыре небольших ранки, что теперь неприятно зудят и постоянно напоминают о себе тупой болью. Он смотрит в своё отражение, находя там что-то слишком бледное даже для него самого, измученное, но при том всё такое же пустое. Волосы неаккуратно взъерошены, создавая на голове воронье гнездо. Он не обнаруживает на своей шее привычного ошейника, но ничего от этого в нём не дёргается. Потому что в действительности что-то дёргается лишь тогда, когда Тэхён проходит мимо, словно бы и не замечая перед собой саба. Всё это напоминает уже истёртый и пережитый болезненный сценарий. Юнги кажется, будто бы он просыпается от долгого странного сна, и теперь вновь неприятно сдирает кожу о реальность, где у его жестокого доминанта есть достаточное количество нижних, чтобы он вовсе не вспоминал о Мине. Когда он входит в залу, его уже ждёт его единственный друг — рояль.       Черноволосый начинает с полировки и никого к инструменту не подпускает, самостоятельно стирая каждый след вчерашнего развлечения. Он старательно вытирает каждый сантиметр крышки, и только после садится за клавиши. Игра монотонна, он безразлично перебирает пальцами знакомые с самого детства мелодии. Перебор клавиш заставляет немного забыться, пока он вдруг не обнаруживает, что несколько клавиш явно выпадают из общей частоты. И когда отворяет крышку, чтобы проверить, в чём дело, то хмурится и ещё долго не может оторвать взгляда от явно высеченных мастером на заказ нескольких слов: «My dear Min Yoongi».       Он тихо хмыкает, забывая о том, для чего вообще открывал крышку рояля. И только после оживает, когда в помещении слышится голос Минки. Юн вздрагивает, следующей секундой захлопывая крышку обратно, и оборачивается. Саб во все глаза разглядывает чужой подарок и отмечает метающийся из стороны в сторону лихорадочный взгляд. — Что с тобой? — Ничего, — резко выдыхает Мин. — У рояля некоторые клавиши настроены чуть хуже, чем то могло быть.       Рен улыбается и уже тянется руками к отполированной крышке. — Я могу посмотреть, немного разбираюсь в этом. — В этом нет нужды, для таких дел можно вызвать мастера, — черноволосый слегка отталкивает парня, разворачивая и уводя из зала. — Возможно, я и вовсе ослышался, ведь этот рояль изготавливали лучшие из лучших.       Голос у него неровный, он оглядывается на инструмент, но вновь отворачивается, после проводя весь день в компании саба. Тот уходит только ближе к вечеру, потому что прислуга настаивает на том, что ему необходимо подготовиться к ночи с королём. Рен тут же расплывается в улыбке, когда слышит это, и спешно покидает компанию Мина, семеня за слугами. Юнги ещё какое-то время сидит на месте, но после служанка приходит и к нему, говоря, что Тэхён приказал прогреть сабу спальню, и там его уже ждёт ужин. Саб хмурится и решительно ничего не понимает, а потом на секунду забывает, как дышать, — это те самые покои, в которых его истязали, мучили и запирали. Небольшая, но всё так же просторная. Тёплая, однако совершенно для Юна неуютная. Слишком много воспоминаний, слишком много страха. Эта комната точное олицетворение всего того, от чего так сильно старался сбежать нижний. Служанка расстилает постель и просит чувствовать себя уютно. Ароматная еда не лезет в горло, он снова словно бы пленный, использованный и завоеванный. Он снова словно бы павший. Когда утром ему снова приносят завтрак, а днём сабмиссив встречает Рена, всё старшему кажется странно брошенным. Минки кратко кивает и едва передвигается, он столь ужасно вымотан и куда больше выглядит жертвой изнасилования, нежели участником обычной сессии. У него неимоверное количество кровоподтёков по всему телу, синяков, ссадин и царапин. Казалось, будто бы Тэхён испробовал на нём все виды пыток и дошел до границ собственной жестокости.       Когда Мин заходит в покои короля, он ужасается красным грязным простыням и тому непроницаемому взгляду доминанта. Сглатывает судорожно, уже готовясь и сам к порции обжигающей боли, но Тэхён лишь окидывает черноволосого взглядом и больше внимания не обращает, кротко интересуясь, что привело Юна в королевские покои. Саб встряхивает головой и говорит, что просто прогуливался по замку. Королевским особам не пристало показывать чувства, а Юнги, хоть более и не часть правящей династии, всё же оставался королевским отпрыском. И значит не имел права на подобную глупость. Он позволяет Мэй обрабатывать свои неприятные раны, отмечая, что метка и правда выглядит лучше, чем было до этого. У него кровь идёт лишь ещё несколько раз, но лекарства оказываются действенными, и Юнги говорит, что чувствует себя лучше. Его больше не обмазывают различными кремами, просто приводя в порядок волосы и одежду. Черноволосый дни напролёт проводит в зале с роялем, всё же самостоятельно настраивая инструмент под себя. Их контакт с Ким Тэхёном сводится к минимуму, а из королевской спальни пару-тройку раз выносят почти мёртвые изувеченные тела. Когда Юнги привычно усаживается за рояль и откидывает крышку, на клавишах он обнаруживает небольшую записку.

«Как ты убил принцессу Минджу, такая смерть ждёт и тебя. Но сначала умрёт кто-то иной».

      Мин хмурится, различая слова, явно вырезанные из книг, и задумчиво прячет записку, весь последующий день не подавая виду, что произошло хоть что-нибудь достойное внимания нижнего. Следующее утро начинается с пронзительного визга кухарки, нашедшей одного из сабов, часто посещавших покои короля, с перерезанными руками и лежавшим рядом окровавленным ножом для фруктов. Юнги на это только хмурится и спешит в залу. На клавишах рояля засохшие мазки крови и ещё одна записка, обещающая очередную смерть. Мин молчит в тряпочку и равнодушно стирает следы. Юнги думал, что смог. Юнги казалось, что он победил. Нашел самую безопасную из всех возможных троп, ушел от проблем и жестокости, сошел с кровавой дорожки. Но он ошибался. Дорога, на которую он вступил оказалась намного страшней и ужасней. Она граничила со смертью. Она граничила с Тэхёном. Записка спешно отправляется в жерло камина, за секунды сжираемая огнём. Сабу есть о чём подумать. Он снова делает вид, что ничего не замечает, но на третью ночь в комнату прислуги врывается испуганный Минки. Он с силой прижимает к груди запястье, из которого безостановочно стекает кровь. У него дрожит голос, он жутко напуган и просит, чтобы его спрятали от погони. У него в комнате окровавленный нож для фруктов. Минки — очередная жертва. И это уже немного тревожит Мин Юнги. На клавишах рояля под крышкой снова его ждёт записка:       «Как думаешь, кто умрёт следующим? Ты, Мэй, Бао или Его величество господин Ким Тэхён? До кого я доберусь первым?»