Bondage.

      Чонгук открывает глаза и морщится от смеси боли с холодом, что, кажется, навсегда поселились внутри него. Лениво руку вытягивает, дёргая за верёвку с колокольчиками на другом конце, и так же лениво потягивается. Прислуга спешно входит в комнату, занося с собой всё необходимое для того, чтобы саб был красиво одет. Они долго возятся с его лицом, но куда дольше с пораненной рукой. Они обхаживают его и делают всё возможное для того, чтобы доставить нижнему как можно меньше дискомфорта. Как только те заканчивают, его передают в руки молодой преемнице лекаря, и та обрабатывает некрасиво заживающие пальцы. Нежная кожа, что до этого скрывалась под ногтевыми пластинами, теперь покрылась уродливой твёрдой коркой. Втирать приготовленную мазь неприятно и даже больно, но Гук лишь задумчиво смотрит куда-то в пустоту.

Сегодня он впервые спал в покоях короля.

      Чимин не смотрел на него, ничего не требовал и не прикасался, просто позволяя спать рядом с собой. Чон думает, что, должно быть, теперь в нём самом должно что-то измениться. Но чёртов король не здесь, а у саба внутри всё темно да жестоко. И если у него ненужных и мрачных воспоминаний, именуемых прошлым, полный тёмный подвал, запертый огромным навесным замком, то у Чимина целый комплекс особняков. Они кишат страшными демонами, и, в отличии от Гука, там так же темно, но не заперто. Все ключи переломаны, но они не нужны, — окна все выдавлены, а черти на свободе.       Когда Чонгук спускается в обеденную, он ненадолго удивлённо замирает в проходе, — за столом сидит Чимин. Нижний сглатывает нервно, а потом всё же присаживается на своё место, отведённое ему неподалёку от короля. Служанки тут же спешат разложить ему еды и наполнить бокал красным вином. Однако, у Чонгука напрочь отсутствует аппетит. В тарелке лежит сочная запечённая куропатка, разделанная специально для саба. И от одного только взгляда на мясо, у Гука скручивает живот в тугой болезненный узел. В голове проносятся яркие и чёткие, так, будто он сам присутствовал там, эпизоды королевского детства. Он зажмуривает глаза, стараясь отогнать неприятные картинки, вызывающие рвотный рефлекс, но те лишь вновь прокручиваются перед глазами: он покадрово видит, как грузный мужчина замахивается острым топором, и как этот топор с лёгкостью впивается в мягкость человеческой плоти. В его ушах стоят чужие крики, а в сердце детский чиминов страх. В сознании пролетают и моменты насильной кормёжки, и всплывающий в супе сваренный мутный глаз. Нижний открывает глаза и пытается восстановить сбившееся тяжелое дыхание. Он смотрит на лежащее в тарелке мясо и не может отогнать мысли о том, что на вкус это будет отвратительно. Парень переводит взгляд на старшего и иронично, но тихо, хмыкает, — даже в сердце его доминанта когда-то было место липкому животному страху. Он ненадолго засматривается и думает, что нелегко, должно быть, держать на лице столь благородное выражение, когда в метре от тебя лежит здоровенный шмот мяса. В том, что Чимин мяса не ест, Чонгук теперь уверен. Он чувствует чужое отвращение на себе и только сейчас подмечает, что у Пака в тарелках никогда не было ни намёка на зажаристую птицу или скот. Его тарелки полны овощей и фруктов. Он аккуратно протыкает их столовыми приборами и медленно погружает небольшие кусочки в рот. Он выглядит так благородно, словно бы вкушает самое лучшее, что только есть на этой грешной Земле. Впрочем, саб этого не отрицает. Король поднимает взгляд на нижнего и никуда его более не отводит ещё длинные несколько секунд. Казалось, он видел его насквозь. — Уберите мясо, моему сабу дурно, — Пак вновь прикрывает глаза, ещё через несколько мгновений добавляя: — И покормите его уже, он не сможет самостоятельно держать в руке приборы.       Более Чимин до конца трапезы на младшего не смотрит, сохраняя столь спокойное выражение лица, что можно было подумать, будто бы это утро было привычным для всех. Прислуга спешно выполняет приказ своего господина, а Гук немного неловко прячет туго перевязанную руку. Когда он обращает свой взор на дома, в сознании его сам собой всплывает совершенно глупый вопрос: а есть ли в Чимине эмоции? Ведь взгляд пустой почти, улыбка глаза не трогает, оставляя там совершенно мёртвую трясину болот с бесновавшимися чертями. И потому, даже если улыбка тёплая, у Чонгука по спине вьются лентами скользкие змеи страха. И потому для Чонгука загадка — есть ли в Чимине место чему-то схожему хоть на крупицу. Пак Чимин казался чистым расчётом и выгодой, он больше не казался «никчёмным и жалким сабом», он, действительно, был молодым королём, знающим, что нужно его большому королевству. Пак Чимин был пугающе пустым.       Чонгук вспоминает слова Юнги о том, что доминанты, так же как и сабы, совершенно точно не могут ничего не чувствовать к своему нижнему. Вспоминает и правда сомневается, что это как-то относится к его Хозяину. Но тот, доедая, терпеливо дожидается, пока и Гук закончит с трапезой, только после этого вставая из-за стола. Он молчаливо смотрит прямо перед собой, после чего поворачивается на каблуках, уходя в сторону кабинета. Гук не знает, но интерпретирует это как приказ следовать за старшим. Широкий рабочий стол с небольшими аккуратными свёртками и стопками бумаги, чернильницей и пером; массивные шторы, что сейчас раскинуты в стороны, и живописные, украшенные изящной лепниной, стены с потолками; искусно выполненная люстра с сотнями зажженных свечей, — когда Чонгук был в этом кабинете в первый и последний раз, он не успел разглядеть убранства этого места, а потому теперь чуть восхищенно смотрел по сторонам. Сбоку, неподалёку от стола, находилась мягкая и удобная, больших размеров, кушетка. На ней располагалось большое количество разного размера подушек, а рядом стоял изящный торшер, обдающий небольшую область помещения мягким тёплым светом. — Располагайся, — сказал Пак, не оборачиваясь на саба, и прошел к своему столу.       Там уже стоял его приближенный. Он впился в Гука тяжелым недовольным взглядом, едва сдерживаясь от грубого «Что он здесь делает?», но лишь едва слышно фыркает, отворачиваясь от нижнего. Слуга склоняется перед доминантом, и, стоит Королю сесть за свой рабочий стол, тут же принимается говорить. Его голос монотонный и тихий. Настолько, что Чонгук, развалившийся на кушетке, не замечает, как окунается в ленивую дрёму. Он и сам не знает, для чего старший держит его возле себя. Но, впрочем, ничего против не имеет. Однако, когда сквозь сон слышит «война» и «Чон Хосок», то тут же открывает глаза. Приближенный говорит, что посыльный вернулся с новостями, а Чон Хосок, новоиспеченный король Чонов, просит аудиенции Чимина, заверяя, что едет с миром. Гук видит, как доминант лишь равнодушно слушает, после чего на его лице поселяется какое-то тёплое и иррационально доброе выражение, преисполненное гостеприимством. Чимин тут же интересуется, через какое время Хо планирует нанести визит, следом созывая стоящих за дверью слуг и приказывая им приготовить тёплый приём. У саба внутри всё переворачивается да разбивается вдребезги. Слуга говорит, что Хосок приедет, буквально, уже через несколько недель, и Чонгуку видно, как нехорошо темнеет у его доминанта взгляд. У нижнего сосёт под ложечкой и напрочь сбивается дыхание, но он отчаянно пытается не подавать виду. К его счастью, Чимин не обращает на это никакого внимания, продолжая обсуждать со своей «правой рукой» план действий. Спустя некоторое время они таки покидают пределы этой комнаты. Пак Чимин принимает аудиенцию. И потому Чонгук сидит рядом с ним. К ним приходит множество людей, от купцов до иностранных гостей, предлагающих союз. Длинные скучные диалоги, полные этой царственной фальши и благородности, где каждый оценивает друг друга по манере держать лицо и выдерживать невероятно нудные разговоры ни о чём. Сероволосому в какой-то момент наскучивает, а потому он некрасиво обрывает гостя другого континента на полуслове, взмахивая ладонью в воздухе. — Королевство Пак на пороге войны, — он говорит твёрдо, уверенно смотря на партнёров. — Если вы столь желаете союза, как то показываете, вам придётся поддержать нас. И пусть моё королевство в этой глупой войне никак не пострадает, мне нужна уверенность в том, что предложенный вами союз не рухнет при первых же малейших проблемах.       Его голос — сталь, его взгляд — вечная мерзлота. Он отмечает и недовольное выражение лиц послов, и немного растерянный взгляд самого правителя государства. Это предложение крайне невыгодно, Чонгук почти готов разразиться смехом от того, как всего несколькими фразами он превратил чужое благородство в уродливую трусливую гримасу. — Что же, — хмыкает король, — судя по вашим лицам, ваше предложение более не в силе. — Пак демонстративно подымается из трона, чуть заметно кивает сабу, говоря ему этим так же встать. — Аудиенция окончена. Прошу простить мои скудные манеры, но я не желаю тратить своего времени на бесполезный союз, не способный принести мне ни поддержки, ни какой-либо иной выгоды. Я предпочитаю взаимовыгодные предложения, несущие развитие обеим сторонам союза. Прощайте.       Не успевает он окончательно удалиться из залы, как его нервно окрикивает сам король чужого королевства. Чонгук только и успевает, что уловить самодовольную усмешку, на долю секунды мелькнувшую на лице молодого правителя. — Мы согласны, — тут же поправляет свой голос иностранец. — Вы получите всё, что вам необходимо, от провианта до оружия наших мастеров. — И книги, — ставит своё условие сероволосый. — Моё королевство цветёт и жаждет новых знаний. Мне любопытно узнать, есть ли вашим мастерам чем заинтересовать моих.       Когда они всё же заключают союз, подтверждая это своими кровавыми отпечатками на свитке, в котором указано неимоверное количество пунктов с условиями, послы выгружают свои дары. Среди них множество драгоценных камней, украшений и тканей. Огромные сундуки полны золотых монет и непривычных валют, а столы ломятся от угощений. Король расхваливает местные вина и взамен предлагает отведать специально привезённой дичи. Пак согласно кивает и приказывает слугам разделать животное. Чонгуку остаётся лишь пораженно смотреть на непроницаемое для эмоций лицо, когда король как ни в чём не бывало нанизывает на вилку кусочки мяса и пережевывает с таким блаженным видом, словно бы только что отведал еду богов. Чон чувствует всё то, что происходит сейчас внутри его доминанта, но тот не подаёт виду. — Восхитительно, — Чимин тянет улыбку, и каштанововолосый снова замечает, как та не задевает его глаз.       Однако, этого не замечает новоиспечённый партнёр. Они ещё долго ведут беседы, в этот раз говоря уже по делу. Им то и дело подливают вина да подкладывают мяса. Чимин самолично проводит гостям экскурсию по своей столице, заостряя внимание на своей политике и, открытых в старых церквях, библиотеках. Он проводит с ними весь день, помогая снабдить корабль всем необходимым для отплытия. На судна в ответ так же погружаются не менее дорогие и важные для надёжных отношений подарки. Когда гость примечает вальяжно развалившегося и прилично подросшего котёнка пантеры, Пак лишь отшучивается, говоря, что это его личный талисман на удачу. — Я прилично удивлён, — хмыкает мужчина. — Слышал, что чёрный — цвет неудач и смерти. Вы играете с судьбой, господин Пак Чимин. — Вам не о чем беспокоиться, — в ответ усмехается молодой король. — Пусть чёрный и цвет смерти, не стоит забывать, что она ждёт нас всех, и нет в этом мире ничего благородней и неизбежней её. К тому же, нет и ничего интересней, нежели игры с судьбой.       Чонгук ценит иронию и качественную ложь. Пак Чимину в этом равных нет. Саб ежится от холода. И пока не уверен, это внутри или снаружи. Чимин улыбается снова и снова. Проходит ещё около недели подобного ритма: завтрак, бумаги, аудиенция. Нудные разговоры, грубость. Раз за разом король повторяет один и тот же сюжет. И заключает несколько новых союзов, согласных поддержать в этой войне. Чона это восхищает и даже немного пугает. Его бывшее королевство не было огромной империей, не более половины от всех территорий Паков, да к тому же они не имели обширных морских границ. Нижний понимал, сколь скверная ситуация у его брата. И пусть не хотел верить, самые страшные слова о предательстве не хотели покидать его сознания.       Теперь Чимин его не отпускал. Но и не приближался. Он всё так же позволял находиться рядом с собой, смотреть и жадно глотать воздух рядом. Он всё так же приказывал слугам греть постель на двоих и теперь никогда не пропускал приёмов еды, находясь с младшим поблизости. Казалось, что-то в нём изменилось. Теперь Чонгук спал только с Чимином, теперь его будили по утрам вместе с господином. И всё это столь пропитано фальшью, что Чону, в самом деле, тошно. Первые дни растерянности сменяются раздражением. Поведение доминанта почти похоже на идеал. Почти похоже на сказку. Правда в сказке этой персонажи книжные скучны. В Пака словно бы забыли вложить что-либо помимо холодного расчёта, равнодушия и безмерного желания развиваться. В нём собраны только самые грешные и грязные стороны. Но при этом героем его сделали положительным. Гуку бы рассмеяться от собственных мыслей. Но даже если Пак Чимин находится совсем уж рядом, саб в руках его всё так же не более, чем гербарий из книги. Забытый, потрескавшийся в жилках. Гербарий из книги про Пак Чимина. Вроде рядом, но не с ним. Вроде он в этой книге есть. Но он между страниц, в то время как Чимин где-то между строк. Вместе, но не одно целое. И как бы близко ни был, гербарию, осыпавшемуся да забытому, частью книги никогда не стать.       Когда он идёт по огромным коридорам, то слышит перешептывания служанок за своей спиной. Те прикрывают ладонями рот, но нижний всё равно разбирает слова «бедняжка», «ещё совсем ребёнок», «господин не любит» и «жалко его». Всё вместе в Чонгуке это воспламеняет вулканы ненависти. Раздражение лавой поднимается от низа живота к горлу, и, прежде чем он сам это понимает, пронзает глотку одной из них мечом, что он всегда носит с собой. Девушка не успевает даже вскрикнуть. Да теперь и не может. Она оседает на пол, заливая ковры кровью, и жадно глотает воздух, но тот только, пузырясь, выходит наружу через порез. Вторая же громко взвизгивает от неожиданности и страха, охватившего её. Но не спешит помогать своей подружке, корчащейся на полу. — Что? Вам жалко? Меня? — Чонгук буквально шипит. — Себя пожалейте.       На крик прибегают и другие слуги вместе с Чимином. Но поздно. Их глазам предстаёт весьма неприятная и мрачная картина, — лицо, меч, одежда и руки Гука перепачканы кровью. Она везде. Она разливается густой лужей из-под двух тел. Одна всё ещё мучительно задыхается, тщетно пытаясь получить хоть немного воздуха, вторая же теперь и вовсе обезглавлена. — Что здесь произошло? — Они сочли, будто бы я нуждаюсь в их глупой и высокомерной жалости, — голос Чона сухой и выцветший.       Каштанововолосый резким движением руки рассекает воздух, вонзая меч в сердце всё ещё мучающейся служанки, прерывая её жизнь и страдания. На её лице застывает маска страха и жуткой боли. Когда король окликает парня, то вдруг всё понимает. У его нижнего взгляд куда более мёртвый, нежели у глупых девиц, посмевших открыть свой рот. Дом тяжело вздыхает и, поворачиваясь к прибежавшим слугам, говорит прибраться да нанять новых служанок. — Постарайтесь доходчиво объяснить им, кто есть мой саб, — спокойным тоном выдаёт он. — Жалость? Они посчитали его несчастным? Разве это не показывает меня с плохой стороны? Нужна ли ему жалость? Очевидно, нет. Нуждаюсь ли я в некомпетентных слугах? Очевидно, что ответ также «нет».       Доминант осматривает пространство коридора и отмечает для себя, что брызги крови разве что чудом не задели переставленный сюда рояль. Дорогие ковры теперь залиты неприглядным красным, словно бы являясь свидетельством греха. Взгляд Пака вмиг суровеет, он медленно подходит к младшему, поверхностно глядя на него. Тот не двигается, прирастая к полу в ожидании сам не знает чего. Едва успевает вдохнуть, его будто резко прижали к стене. Чимин его не душит и даже не касается, но младший задыхается от одного только горячего шепота на ухо. — Чонгук. Ещё одна такая выходка и тебе, действительно, останется только посочувствовать.       Он отходит назад на расстояние вытянутой руки и треплет парня по волосам, цепляя на лицо тёплую улыбку. Чеканные шаги дома постепенно стихают. Внутри оседает осознание, что от верной смерти его спасло лишь то, что треклятый рояль остался невредим. У Гука страшно чешутся руки разломать его или сжечь на жертвенном костре. Не оставить живого места, уничтожить без права на восстановление. Но он лишь принимает столь же благородный вид, что и его хозяин, уходя как ни в чём не бывало.       Он бездумно шатается по коридорам и тщетно пытается зацепиться хоть за одну мысль в своей голове. Там крутой водоворот. Чонгук, признаться, не выгребает. Он каждый день проводит с Чимином, но тот его и не замечает, кажется, вовсе. В открытую обсуждает со своим приближенным стратегию будущей войны, обдумывает нападение и защиту, а так же уже вполне уверенно рассуждает о том, как выгодней можно использовать ещё незахваченные территории. Каждый раз, когда Пак заключает новый союз, он традиционно одаривает своих новых «друзей» пустоглазой улыбкой. Те дарят такую же в ответ, поддерживая лицемерные отношения. Каждый раз, когда кто-то из новых партнёров спрашивает, кто сидит рядом с ним, король только смеётся: — Это мой саб, его зовут Чонгук. Хотите его купить у меня? — после заданного вопроса, доминант смеётся ещё громче и непринуждённей, но младший не уверен, в самом деле ли пепельноволосый шутит. Однако, в следующую секунду старший каждый раз немного суровеет, меняясь в лице, и стирает любой намёк на свой смех. — Он не продаётся. Поищите себе другого сабмиссива.       Пак Чимин для Чона загадка. Он переполнен пустотой. Пак Чимин может ломать пальцы, а потом самостоятельно и безупречно вправлять суставы на место. Пак Чимин может быть сколько угодно прямолинейным, но младшему даже ложь из его губ выглядит, как непробиваемая правда. Он целует мягко, невесомо. Не по любви. Потому что может. Он кусает больно, до крови. Не от страсти. Потому что хочется. Но при том не прикасается без нужды. И то ли принципам своим каким-то следует, то ли просто саба не хочет. Чонгук не уверен, но иногда кажется, что весь он своему доминанту «без нужды». Это гнетёт. И лучше бы он спал один, чем спина к спине. Гука слишком много, что гнетёт, и слишком мало чего успокаивает.       Хосок приезжает с небольшой свитой. Он выглядит решительно и уверенно. Он говорит, что пришел с миром. Но Паку на это плевать. Пока они говорят, Гук лишь жадно разглядывает знакомые и родные черты. Он скользит по линии челюсти и путается в волосах. Уже столь непривычный голос, этот голос въедается под кожу. Ему кажется, что его самого некрасиво вырезали из этой ситуации. У него нет права на своё мнение или дерзкое слово. Он саб короля нелюбимой ему страны. Он брат не того короля, он саб не того человека. Единственный правильный человек его жизни собирается напасть на единственного любимого. Чон улыбку тянет. Странную — не оскал, не усмешка. Там нет ни иронии, ни сарказма. Одно отчаяние и самоуничтожение. Когда Чимин вытаскивает из своих ножен меч, у младшего на пару мгновений перестаёт биться сердце. Он оживает только со звонким лязгом, упавшего на мраморный пол, меча. Сталь эхом разлетается по массивным коридорам. Картинно брошенный между двумя королями меч как знак неизбежной войны и окончания наскучивших переговоров. Слишком громкий стук собственного сердца в ушах как осознание всего ужаса случившегося. И в самом деле, Чимин и на секунду не думал отступать от своих слов.       Гук мало чем понимает собственные действия. Все насмешки и иронии отступают, рассыпаются пеплом по ветру. Его лицо принимает самый серьёзный и грозный из всех вид. У него за спиной любимый брат. У него в руках острый меч. Перед ним только доминант, к которому у саба так же много различных чувств, среди которых всепоглощающий страх и чёткое знание того, насколько ужасным бывает этот с виду мягкий человек. — Даже если вы — мой хозяин, Хосок всё ещё мой брат, — у парня першит в горле, он не смеет сдвинуться с места или показать свою слабость. — И потому, если вы нападёте, я буду сражаться за свою семью.       Он выглядит грозно, кажется, готовый вскинуться на старшего в любую секунду. Но при том Пак отмечает и чуть подрагивающий лязг сжатого со всей силы меча, и, застывший в глазах, ужас от собственных слов и действий. — Чонгук, не смей, — жестким твёрдым голосом приказывает старший Чон. У саба пальцы от голоса этого подрагивают, но он лишь сильнее стискивает рукоять меча больной перебинтованной рукой и на Пака его наставляет. — Не смей наставлять меч на своего хозяина! Это не твоя война! — Пусть он скажет, что хочет, Хосок, — Чонгук ожидал от короля чего угодно, но точно не вызывающего животный страх спокойствия. За спиной Чимина несколько стражей, что уже в ответ наставили свои мечи на младшего. Они, так же как и Чон, готовы атаковать в ту же секунду, что им прикажет их правитель. Саб отмечает, как нехорошо меняется взгляд сероволосого доминанта. В нём сверкает что-то по истине жуткое и опасное. В противовес своему выражению лица и витающей в воздухе удушливой атмосфере напряжения, он говорит доверительным, ничуть не выдающим злость голосом: — Он имеет на это право. — Я лишь хочу не допустить смерти своего глупого брата, — Гук не видит лица, но голос за его спиной звучит чуть обеспокоенно и куда более жестко, нежели раньше. — Это можно расценить, как предательство. Убери меч, Чонгук, — всё в старшем сквозит напряжением и раздражением.       Стоит приказу доминанта отзвучать, как хватка начинает слабнуть, а ключицы разгораться болью неповиновения. Сабу хочется кричать, но ему теперь не впервой перечить. В конце концов, боль никогда не была для него стимулом к послушанию. — Я делаю то же самое. Вы, брат мой, даже не смеете представить себе, в сколь опасную игру пытаетесь ввязаться, — Чон младший тяжело дышит, но всё так же не выпускает меча из рук. — Слабоумие и отвага, — Чимин насмешливо чуть слышно хлопает в ладоши, разражаясь радостным смехом.       И даже от этого простого действия в младшем всё стынет от леденящего душу ужаса. И даже от этого смеха всё предательски плывёт перед глазами. Он, должно быть, действительно глуп, раз встал против собственного хозяина. У них обоих непроглядно чёрные души, но у Гука это лишь небольшой подвал. А у Пак Чимина огромный особняк. Когда старшему надоедает потешное мужество сабмиссива, он вдруг произносит лишь одну фразу. И этого достаточно, чтобы всё внутри перемешалось да лопнуло, бесследно исчезая. Одно «Пади ниц», сказанное глаза в глаза, оказывается в сотни раз мощнее любых, отпущенных до этого им же приказов, и в тысячи раз сильнее любого, сказанного Хосоком слова. Ему вдруг собственное мнение кажется ничтожным. Ему все цели без значения, недостижимые иллюзии. Ему он сам без значения. Чон Чонгук не видит больше ничего, кроме холодного мёртвого взгляда собственного доминанта. И эта картина врезается в его сознание куда сильнее, чем всё самое страшное, что происходило с ним до этого. В эту секунду он вдруг понимает, насколько смешно для Пака выглядела эта бравада. И ему бы рассмеяться, до истерики и немых бессильных слёз. Но он лишь не может оторвать своего взгляда от хозяина. — Что с его рукой? — голоса доносятся словно бы через плотное одеяло. Чону кажется, что он спрятан за прочным панцирем внутренней брони, что ему, как кожа, конечно. Но Пак Чимин, саб уверен, и кожу способен содрать в своём стремлении получить то, что ему хочется. — Я его пытал, — слова короля ни на грамм не кажутся радостными. Они звучат как сухой факт. — Я думал в этом королевстве к сабам относятся как к богам, — от этой насмешки внутри всё немеет. В голове проносится лихорадочная мысль о том, что Хосоку тоже было смешно. От этого гадко сразу. Чон верить в это не хочет. — Нет, они лишь равны между собой. И потому он подвергался тем же пыткам, что и доминанты, — Чимину бы в особняк тот свет пустить да вычистить всё, но ключей нет. Впрочем, они и не нужны, ведь окна выдавлены, а двери выбиты. В Пак Чимине столько демонов, что, кажется, будто там и находится ад. — И что же с ним? — Я вырвал ему ногти и сломал пальцы, — уверенные безэмоциональные слова медленно, но верно превращаются в насмешку: — В любом случае, не стоит так смотреть на меня. Мы на пороге войны, а ты пришел ко мне с «миром». Так не кажется ли тебе, что расчленять меня взглядом не совсем уместно в твоём положении?       Чонгуку бы увидеть лицо брата, но ему видеть никого, кроме Чимина, не дано. Ему бы собраться с силами и вновь встать, показав, что его слова не пустой трёп, но внутри, под кожей и мнимой, ни черта не помогающей спастись от Пака бронёй, лентами вьются ядовитые змеи страха. У Хосока визит с миром и, теперь Чонгуку кажется это очевидным, ни шанса на победу. Ведь Пак Чимин — сталь. Ведь Пак Чимин — вечная мерзлота.