Bondage.

      Последнее, что помнит Чонгук, прежде чем весь мир вокруг него окунулся в чернильный мрак, глухую боль в затылке. Более он не слышал ни слова. Более он не имел права присутствовать при этом важном диалоге, где один — любимый, почти с самого детства, человек, а второй — жуткий в своём лицемерии доминант, от чувств к которому Чонгук, даже если бы ему того очень захотелось, никогда бы не смог избавиться. Ведь те обвивали руки, ноги и шею плотным змеиным кольцом. И либо смерть, либо любовь. Даже если второе подобно первому. Даже если оно и есть.       Вокруг Чонгука тишина, внутри него — пустота с острым запахом гнили. Но это его не пугает: холод, тишина и темнота всегда преследовали его. И пусть он прежде был избалован вниманием служанок, что не чаяли в нём души, то невероятное ощущение отсутствия внутри чего бы то ни было его не покидало. Между тогда и сейчас разница была небольшой. Просто тогда его любили, а теперь ненавидят. Просто тогда он был Чон Чонгуком, а теперь просто сабом. Одним из гарема желанного всеми короля. Ему позволяли спать рядом, как признак того, что он истинный, но к нему не позволяли прикасаться. Как признак того, что не доверяют. Как признак того, что недостоин.       Ему бы усмехнуться, — он стоит ближе всех, но находится непозволительно далеко. Он может сказать, какого цвета у Чимина душа, но не может назвать цвета его глаз. Потому что доминант всегда спиной — очередной обманчиво-доверительный ход. Потому что когда всё-таки смотрит, у Гука испаряется любая мысль. Ему кажется, что испаряется и сам он. Когда Пак Чимин смотрит в глаза Чон Чонгуку, нижнему не приходится ждать ничего хорошего, и потому ему совершенно не до цвета радужки королевских от природы красивых глаз, — он весь превращается в слух, только и зная, как жадно ловить любой звук, слетающий с чужих губ.       Ему бы рассмеяться, ведь королевство Пак — едва не рай на Земле. Но внутри скапливаются лишь слёзы, — ему знакома изнанка реальности. Та, неприглядная, где кровь и запах разложения. Та, где под ногами хрустят кости пленников, и от стен отражаются нечеловеческие вопли. С этой реальностью знакомы немногие. Нет, Пак Чимин вовсе не мягкотелый мальчишка, которому всегда была отведена роль жалкой подстилки под ногами будущего правителя. Пак Чимин — лютый сплав жестокости и расчёта из самых глубин адского пекла. Универсальная машина для убийств или изящный хищник. Он знал, как нужно делать больно, а потом ещё и ещё больнее. Многие говорили, быть его сабом — самое лучшее, что могло бы произойти. Просто быть среди них Чонгуком — проклятье. Другие сабы короля боготворят. Они готовы вывернуться перед ним наизнанку за тёплую мимолётную улыбку и приглашающее похлопывание по коленке. Если честно, Чонгук тоже готов.

Только вот это никому не нужно.

      В глазах нижнего Чимин — непоколебимый и волевой. Он мог бы потягаться с Ким Тэхёном, на которого когда-то так хотел равняться сам Гук. В его глазах сталь, эмоции, что задушены были ещё в зародыше, и безграничная тьма. Юнги говорил, что в Чимине много монстров, и боятся они лишь любви. Юнги говорил, что Чимин чувствует, просто сам пока в это не верит. Чону интересно, были ли они столь близки, чтобы черноволосый знал о жутких подвалах под городом. И очень надеется, что, вообще-то, нет. Ведь тогда Чонгук знал бы о своём хозяине хоть крупицу того, что неизвестно самому Мин Юнги. Ведь тогда хоть на секунду он смог бы почувствовать себя хоть в чём-нибудь ближе и лучше. Но только вот мир Чон Чонгука — пустота. Не кровавый колодец, полный безумия, и не огромное безграничное небо, которым так хотелось стать сабу. Пустота. Чон Чонгук — отсутствие чего-либо. Таков его мир. Таков его доминант.       И до сих пор, последнее, что помнил нижний — глухая боль в затылке. Его вырубил Хосок. Или, быть может, кто-то из его свиты. От этого противно и мерзко, слова Чимина о предательстве на долю секунды напоминают о себе и растворяются чем-то едва ощутимо холодным. Где-то на периферии сознания он слышит, как любимый голос смешивается с голосом желанным. Это иррационально больно и страшно. Ведь любимое распадается на столь мелкие осколки, что вот-вот, кажется, исчезнет. И это до оледенения страшно. Страшнее Гуку только проснуться в том самом, пропахшем болью и криками, подвале, на том самом столе, залитом чужой кровью, — средством получения любой необходимой информации. Когда в сознание парня начинают прорываться отдалённые звуки и запахи, он ловит себя на мысли, что было бы намного лучше, если бы он и вовсе не проснулся. Однако неприятная тяжесть в затылке вытаскивает его из забвения. То, впрочем, не сильно отличалось от реальности. Чону редко снились сны, да и те оказывались кошмаром. У него неприятно рябит в глазах и сохнет во рту. Тяжелое тело утопает в мягких подушках, саб чувствует себя привычно разбитым, — он снова совершенно один. И во всём этом его радует лишь факт того, что он проснулся в покоях Пака, а не в той комнате с единственным стулом посередине, жесткой кроватью и вечной тьмой. Чонгуку хватало темноты собственной. Чужая его пугала.       Гук просыпается в одиночестве и тепле. Вокруг ни души, но саба не покидает ощущение, что Чимин уже знает о том, что его нижний пришел в себя. Теперь Чонгука охраняют двадцать четыре часа в сутки. В лицах каждой слуги читается недоверие: новость о том, что он посмел наставить меч на собственного короля разлетается страшным пожаром, и нет теперь никого, кто бы не знал об этом. Через какое-то время в комнату входят служанки, занося подносы со съестным. Чон безразлично хмыкает и послушно открывает рот, — он жутко перенапряг руку, и теперь та невыносимо болела, хоть и была аккуратно перевязана. На любое движение ладонь реагировала столь сильно, что, казалось, если бы руку отрубили, то боль была бы куда легче.       Его жизнь почти полностью возвращается в прежнее русло. И изменения эти хоть небольшие, но невероятно значительны. Сколько бы он ни прокручивал в своей голове последнюю угрозу Пака, что о следующей своей выходке саб точно пожалеет, этого так и не произошло. Казалось, Чимин просто вырезал из своей памяти столь серьёзный проступок. Король всё так же водил его за собой, исключая разве что подземелье. Текли дни, а Чимин всё так же просто ложился рядом в кровать, всё так же просто ел с ним за одним столом и всё так же водил сабов в другие покои. Он брал Гука с собой на собрания армии, где обсуждались стратегии нападений и захвата. И ни разу с того момента молодой король не отдал ни единого приказа в сторону собственного саба. Он просто был где-то поблизости, но всё так же далеко.       Хоть нижний и был младше своего господина на два года, он уже был выше ростом. И тем не менее оставался безвольной куклой. Он более не смел думать о предательстве, ведь теперь он понимал одну ужасающую его вещь, — Чимин никогда не использовал своих сил на полную мощь. Прошла всего пара месяцев с визита Хосока. Чонгук не знает, правда это или игра его фантазии, но тогда в тишине он слышал голоса: — Если хочешь, забери его себе, — безразличный и размытый, тем не менее младший признал в этих словах собственного доминанта. — Разве не этого ты хотел, когда подговаривал его на предательство? — Я думал, он окажется полезным. Такой он мне без нужды. Да к тому же, если ты пойдёшь на меня войной, тебе придётся убить и его тоже. — Ты ошибаешься, его убью не я, его убьёт жизнь. — Ты и есть его жизнь, — Чон не мог разобрать интонаций, но каждое слово брата осело в его сознании болью. — Снова ошибаешься. Его жизнь — ты. Мне не хотелось бы вторгаться в его чувства. — Мне не нужны его чувства, да и к тому же, ты в любом случае уже в них вторгся.       Чонгук не знал, то правда или фальшивка, подкинутая воспалённым мозгом. Не знал, но хотел верить в то, что это лишь сон. Ведь те снятся редко и все сплошь кошмары, что не отличить от реальности. Он хотел бы забыть этот несуразный диалог, но не мог. Чонгук думал, что холоднее быть уже не могло. Но стало. Безупречная внутренняя защита, выстроенная на доверии вновь покрывается паутиной трещин, а следом новым слоем леденящего душу металла. В конце концов, Чон Хосок никогда не говорил ему о том, что любит. Зато вполне честно ответил на наивное признание во время секса. Ненавистью. Осознание того, что та мнимая забота была не более, чем развлечением, больно бьёт под дых. Слова Чимина — правда. Правда гадкая и горькая. Слова Чимина — чистый дёготь, капающий с ложки. Говорили, одна капля способна уничтожить всю бочку сладкого мёда. Чимин дарил своему сабу бочки с дёгтем без капли мёда.       Когда он приказал Гуку занять место в одном из полков, младшему хотелось рассыпаться в руках доминанта ворохом мёртвых листьев. И всё же он встал. Ведь Чимин потрепал по волосам как-то совсем по-доброму, хваля навык убийства младшего. Ведь Чимин сказал, что доверяет ему что-то столь значимое в этой войне. Сотни раз он видел сложную расстановку войск и сил. Хоть из вражеского королевства, когда-то именуемого домом, удавалось вернуться не всем разведчикам, те постоянно снабжали Паков новыми данными. Доминант и сам не раз ловил лазутчиков, пришедших от Чонов. Чонгук часто видел отлично продуманную стратегию захвата, но не мог и подумать о том, что станет её частью. — Я хотел бы, чтобы ты находился вместе со мной в авангарде, ведь никто лучше тебя не знает этих мест. Это может оказаться невероятно опасным, и тем не менее оставлять столь сильный козырь в арьергарде или дозоре я не имею права. Я хочу, чтобы ты довёл наши войска до самого замка, а после помог мне захватить там власть, — Чимин улыбается, почти не холодно, почти искренне. Он мягко оглаживает ладонями руки нижнего, плавно спускаясь от плеч к запястьям. Всё выглядит так невыносимо торжественно. Его доминант без какого-либо стеснения становится на колено, впервые позволяя себе смотреть из позиции снизу. — Ты ведь сделаешь это для меня. Ты нужен мне сейчас. Скажи, и я сделаю то, что попросишь. — Да, — Гук как завороженный. Он впервые может рассмотреть чужие глаза. Те столь благородно насыщенного тёмного цвета, что нижнему кажется, будто прямо сейчас его ладони врастут в ладони Пак Чимина. У Пак Чимина тёмно-бурая, едва не чёрная радужка. У Пак Чимина глаза цвета эбенового дерева. Цвет чистый, без примесей и каких-либо иных вкраплений. Чон Чонгук — гербарий, сухой, потрескавшийся. Но, вообще-то, надеется, что именно с этого дерева сорванный. — Я сделаю это для Вас, — он ненадолго обрывает свою речь, но спустя несколько секунд словно завороженный продолжает, — если вы меня поцелуете.       Младший столь сосредоточен, что замечает малейшее изменение во взгляде. Он видит лёгкое изумление и удивление, а уже через несколько секунд ловит собственными губами чужую усмешку. Король целует нежно, вылизывает чужие губы. Мягкие покусывания превращаются в полноценный глубокий поцелуй. Чон чувствует, как у него немного подкашиваются колени, когда доминант входит в кураж, а подавляемая страсть вырывается наружу. Каждое движение выбивало из саба воздух. Этот поцелуй доставлял и удовольствие, и боль в равных степенях. Чонгук продажный. Чонгук жадный на ласку, а поцелуи Пак Чимина монета хоть и фальшивая, но до одури желанная. Чонгук продажный. Но только для своего доминанта. Просто взгляд короля, пусть не полный тёплых чувств, но чистый, затуманил разум, оставляя Хосока позади. Он никому не нужен, хоть и избалован вниманием. Но сейчас ему куда больше не хватает воздуха, нежели внимания, ведь целоваться с этим человеком так до одури приятно, что Гук готов захватить королевство Чон в одиночку, если Пак продолжит так его целовать. Ему кажется, что он теряется во времени и пространстве, когда чувствует, как одна из ладоней дома зарывается пальцами в волосы, несильно их оттягивая. Чонгук знает на сто из десяти возможных процентов, что всё это обман. И ему почти хочется разрыдаться от осознания того, что он вновь разменивает жизнь любимого брата на ласку и нежность истинного доминанта. Но лишь сам неуверенно заводит руки за чужую шею, так же запутываясь в чужих волосах. У Чимина они столь же мягкие, как подаренный им непрекращающийся поцелуй. И это сейчас важнее всего. Он знает, что наверняка не раз ещё пожалеет, и этот его поступок чуть позже совершенно точно станет причиной его жутких самокопаний. Но быть нужным и желанным прямо здесь и сейчас ему жизненно необходимо. Казалось, этот поцелуй длился целую вечность, но Гук был готов продать свою душу за то, чтобы эта вечность не кончалась. Ощущение остроты собственной связи убивало. Мысль о том, что прямо сейчас его доминант испытывает то же, что и он сам, пьянила крепче любого алкоголя.       Горделивый наследник Чонов. Обычный зардевшийся мальчишка, что не знает, куда деть взгляд и собственные руки, когда Пак, чуть загнанно дыша, отрывается от губ младшего. Чимин усмехается и вновь треплет без того растрёпанные волосы саба, позволяя ещё раз взглянуть на свои невероятные глаза. — Если хорошо попросишь, за такую услугу, я мог бы помочь тебе избавиться даже от твоего возбуждения, — дом улыбается и выглядит довольным проделанной работой. Только вот Чонгук всё ещё где-то там, почти не слышит. Впервые он видел, как улыбка старшего совсем едва заметно задела глаза. Когда до саба всё же доходит смысл сказанных старшим слов, ему хочется провалиться на месте от осознания того, что способен сотворить с ним этот человек. Только он хочет что-то сказать, как Пак спутывает ему все карты. — Я передумал, ты и сам способен справиться с этой проблемой.       Он расслабляется и уходит куда-то в тень коридоров, оставляя Чона с позорными мыслями о собственной беспомощности, жалости и мастурбации. Он заходит в первую попавшуюся комнату и, хоть и считал это ещё более постыдным, опускает руку на собственный член. Ему хватает нескольких движений, смазывающихся в его сознании и взрывающихся в воздухе фейерверком собственных грехов, стоит младшему вспомнить все те ощущения во время поцелуя. Осознанный и умный взгляд Пак Чимина во всём своём благородии пачкает душу так же, как сперма пачкает ладонь своим теплом.       Теперь за ним следят едва не ежесекундно. Спустя некоторое время, его рука приходит в норму. И пусть она всё ещё ноет, он способен держать в руках столовые приборы и меч. Чонгук посещает тренировки, восстанавливая собственные навыки. Столица полнится невероятным количеством отлично экипированных солдат, конюшни забиты поджарыми и быстрыми скакунами, а у пристаней разгружается обещанная поддержка других королевств. Там, закалённые войнами иного континента, воины, разукрашенные трофейными шрамами и увечьями. Рваные, некрасиво зажившие, раны, полосующие огромные натренированные бесчисленными бойнями тела. Они были снаряжены лучшими продуктами военного дела. Все они внушали и страх, и веру одновременно. Из кораблей выгружалось всё, от необходимой защиты до провианта. Чон никак не мог понять, чем именно его доминант заслуживал подобное признание, однако, думалось ему, знать это младшему и не положено. Время шло, а огромное войско Пак Чимина собиралось в огромное поле. Сотни конниц и артиллеристов, пехоты, дозорные. Казалось, Пак решил обрушить всю мощь, на которую был способен. Все они внимательно слушали и были готовы к смерти. В день выдвижения из столицы весь город праздновал, проводя своих бравых солдат на священную войну. Их провожали мощным маршем, музыканты трубили в рог, оглашая начало похода на королевство Чон.       Стройный гул и лязг доспехов сопровождал пехоту. Небывалых размеров армия роем стальных пчёл медленно двигалась в сторону вражеского королевства. Они делали привалы только по необходимости. Вечерами чужеземные вояки травили байки и делились легендами своих народов. Все они скалились и басисто разражались хохотом. Они были столь высокими и большими, что Гуку казалось, будто любой из них способен сломать его голыми руками. Доминанты жадно вылизывали взглядами сабов, в то время как те гордо держали свой титул, с достоинством демонстрируя ошейники, украшающие их шеи. На Чонгука озирались тоже, однако, стоило им узнать, что он — собственность короля, любое поползновение в сторону молодого нижнего прекращалось. Он был одним из самых юных, по-своему прекрасен. Он чувствовал и видел, как иностранные солдаты желали себе подобную игрушку, но не смели идти против покровительственного взгляда короля. Они убивали не очень много, но каждого по-особенному хладнокровно. Чем ближе они подходили к стенам чужого королевства, тем чаще им приходилось резать и рубить. Но, в основном, все войска были жалкими кучками солдат, не представляющими угрозы для столь огромного количества отменных солдат. Эта весна стала последней для многих людей, что пали никчёмной жертвой чужой кровавой славы. Они ворвались в чужое королевство без единой потери. В городах и селеньях их ждала невероятная разруха, заставившая всех нахмуриться. Чонгук говорил, куда идти, и все послушно следовали за ним. В городах неимоверное количество головорезов и наёмников, они бросаются на солдат, обрушивая на них мощь собственной силы и ярости. Для Чона это не первый военный поход, пусть и прежде он находился в рядах более безопасных, чем передовая линия. Но он прекрасно знал, на что способна армия Чонов. И теперь совершенно не понимал, что происходило. У них не было ни искусного снаряжения, ни боевого духа. Казалось, они сражались для того, чтобы умереть. Чем глубже в королевство заходили войска Пака, тем больше всё это настораживало бывшего принца. Эту войну едва ли можно было назвать войной. Пусть Чимин и прилично потратился, эти средства едва ли больно били по казне страны. И тем не менее никто в этом королевстве не был способен отбиться от них. Куда больше это напоминало избиение взрослым ребёнка. Редко кто мог порадовать неожиданными выпадами, всё скорее напоминало собой кровавую резню, нежели полноценную войну. И саб совершенно не мог найти объяснения творящемуся хаосу. Лишь раз их ждала серьёзная засада, в которой погибло несколько солдат. Гук безразлично окидывал взглядом мёртвое тело одного из мужчин, вспоминая их единственный разговор: — Ты хоть псину дворовую-то убить сможешь? — Если ты о себе, то легко, — лезвие оказалось тогда опасно близко к чужому горлу, в то время как доминант даже не успевал среагировать. Чон давил кожу, рассекая её как масло, но остановился, как только лезвие испачкалось красным. В глазах напротив ужас и страх, что отчаянно пытались скрыть за напускным отвращением к младшему. — Ты боишься. Меня боишься, и моего Господина боишься. Боишься того верзилу в третьем ряду. И того, что рядом с ним тоже. Ты испугаешься и своих врагов, потому что боишься всех, кто хочет твоей смерти, заставляет тебя убивать или ждёт, что ты убьёшь их. — Чонгук помнит собственный холод и ожесточённость, с которой он вколачивал колья в гроб чужой самооценки. — Ты боишься убить и боишься быть убитым. А я боюсь только своего Господина. Убить или умереть — не важно. Потому что они живут по тем же правилам. И если ты так боишься, я могу убить тебя раньше, чем ты предашь своих товарищей, позорно сбежав с поля боя. Потому что если ты это сделаешь, я или кто-нибудь из слуг Господина Чимина обязательно тебя найдут. И лучше бы тебе, в таком случае, сдохнуть раньше, чем это произойдёт. — С чего бы это? — Я очень сомневаюсь в том, что тебе понравятся твои выдранные ногти и зубы.       На лице нижнего застывает улыбка, — он был прав и неправ одновременно. Этот мужчина был трусом, однако всё же погиб за своё королевство. И уже через несколько мгновений был отомщён Чонгуком же. Сейчас собственные слова кажутся ему и правдой, и ложью в одном флаконе. Просто он был на взводе. Просто он не любил, когда его принижают и недооценивают. Ему не было жалко этого человека, ведь он не знал ни его имени, ни его самого. Однако ему подумалось, что это посмертное выражение отваги на лице мужчины он запомнит надолго. Его будут чтить героем, и кто-нибудь наверняка скажет о том, как храбро он погиб, защищая короля. И это будет той правдой, которую заслуживает цветущее королевство Паков. И пусть ему ничем уже не обернётся эта слава, его смерть наверняка обернётся хорошим вознаграждением для его семьи. Чон хотел пройти уже мимо, но вдруг остановился, задумчиво оглядывая мёртвое тело. Это было странным для него, но тем не менее на секунду ему подумалось о том, что это было бы чем-то правильным. Обшарив его тело, он нашел потрёпанные, но дорогие карманные часы с не менее дорогой гравировкой. «Пока живо время, жива и моя любовь. Господину от Генриетт».       Этот мужчина не выглядел богачом, и его сабу, должно быть, пришлось неслабо потрудиться, чтобы сделать подобный презент своему господину. Парню вдруг подумалось, что было бы славно найти эту Генриетт, что так верит в собственные чувства. Спрятав часы, Гук продолжил движение, уже вскоре догоняя Пака. Чем дальше они шли, тем больший хаос их ждал. Выжженные деревни, горы мёртвых горожан и реки крови. Внутри королевства Чон уже и без того царила разруха, именуемая гражданской войной. Когда они подобрались к столице, их ждал сущий ужас. Охваченные пожарами дома, переломленные мечи. — Чонгук, — нахмурившись, начал старший, — я хочу, чтобы ты отправился в замок своей семьи. Любого, кто решит покуситься на твою жизнь, убивай не раздумывая. Я хочу, чтобы ты возвёл флаг нашего королевства на главной смотровой площадке этого дворца. Найди своего брата, живым или мёртвым.       Было видно, сколь недоволен доминант сложившимися обстоятельствами. Тотчас, как они вошли в столицу, он тут же безжалостно приказал начать зачистку. Ему не нужны были повстанцы, и потому он приказал уничтожить любого, кто окажет сопротивление. Признаться, Чонгуку было страшно. И хоть он послушно развернул своего коня в сторону бывшего дома, с каждой новой секундой его сердце разрывалось от нахлынувших чувств и эмоций. Всё это казалось ему ужасно неправильным, и тем не менее он то и дело пришпоривал коня, добавляя скорости. Он остановился лишь у самих ворот. Те были разрушены и окроплены кровью. Повсюду лежали мёртвые тела, вокруг пахло кровью и смертью. Гуку с детства был знаком этот запах. Запах взбунтовавшегося народа и сдавшегося королевства. Спешившись, он перехватил меч так крепко, что боль в его руке дала о себе знать. Казалось, он не слышал ничего вокруг себя и слышал всё одновременно. Парадная дворца теперь не встречала его доброжелательными слугами и дворецкими. Внутри его ждала жуткая картина кровавой бойни, — обезображенные ужасом и ранами лица служанок преследовали саба по всему дому. Дворецкий был пригвождён мечом к двери. Всё было перепачкано и изуродовано. Тяжелый запах разложения забивал нос, и от мысли о том, что это его дом, Чону стало тошно. Множество знакомых, но ныне обезжизненных лиц, они смотрели на парня своим мёртвым заплывшим мазутом глаз. Ему не впервой было убивать, он множество раз прокручивал в своей голове моменты того, как протыкает одного за другим сердца слуг, сносит головы дворецким, уродует пажей и изничтожает собственную семью. Но всё это было не более, чем плодом фантазии. Всё было так далеко, что теперь их бледные холодные тела казались выдумкой. Поднимаясь на этажи и проходя по длинным, залитым кровью коридорам, Гук чувствовал невероятную тяжесть. Когда он увидел распятого старшего брата, сердце его пропустило несколько ударов. Это был не Хосок. И тем не менее, внутри парня что-то болезненно сжалось. Глаза его ничуть не выражали эмоций. Он никогда не называл этого человека по имени, и теперь казалось, что он и вовсе безымянный. Из него торчало множество мечей. Нет, даже всю прислугу вместе взятую Чонгук жалел куда больше, нежели этого мужчину.       Он думал, хуже уже не будет, до тех пор, пока не взошел на смотровой балкон. Там лежали его отец и мать. Из груди женщины торчал до боли знакомый меч. Нет, Гук не хотел в это верить. Это было подло и жестоко. Это казалось страшным сном. Их убил Хосок. Эти мысли росли в нём ещё с того момента, как он вошел в замок. Он часто наблюдал за тренировками собственного брата. Не редко он и сам участвовал в них. Теперь же он глядел на обезглавленного отца и смертельно раненную мать. Во рту его пересохло, а в душе что-то оборвалось. Их одежда была перепачкана их же кровью. Ему не хотелось в это верить. Когда он переворачивал тело мёртвой женщины, он отчего-то молился за то, чтобы эта женщина не оказалась его матерью.

Однако, он уже знал ответ.

      На её лице застыла маска смирения, — она будто бы знала всё заранее и с королевской гордостью приняла свою судьбу. Уголки губ скорбно опустились вниз. Смерть самого старшего более не радовала, стоило ему увидеть зажатую в руках матери тряпичную куклу, с которой он часто играл в детстве. Шуточная корона и мягкий, давно истрёпанный мех накидки, миниатюрный деревянный меч, пришитый к руке. Этой маленькой куклой был Чонгук. Когда-то он был королём своего игрушечного мира, теперь же лицо поистёрлось, а тряпичное тельце пропиталось чужой кровью. Он существовал, но больше не был королём. Истрёпанный и обезображенный жизнью. Безразличное выражение лица, поползший из дыр пух. Чон сжимал в руках собственные воспоминания, что даже в последние секунды жизни его королева держала при себе. Что-то в душе у него снова дёрнулось. И болезненно ухнуло вниз, стоило ему поднять взгляд. Перед ним открылся совершенно разрушенный, не менее мёртвый, чем люди во дворце, город. Всё это выглядело столь ужасно, что Гук терялся в топящих его эмоциях.       Столбы дыма, приглушенные крики, лязги мечей. Всё было столь привычно, но невыносимо больно, что саб забыл о том, для чего он здесь находится. Страна, объятая пламенем. Его дом. Он слышал, как битым стеклом под ногами хрустит его душа. — Я думал, ты уже умер. Прошло столько времени, а флаг так и не появился, — голос Чимина заставил младшего вздрогнуть. Тот был настолько чист, что могло создаться впечатление, будто бы всё это обычная прогулка по городу. Он внимательно смотрел на Чоново лицо, отмечая по-особенному пустой взгляд. Уголки глаз были чуть покрасневшими, а лицо казалось осунувшимся. — Ты уже нашел Хосока? — Нет. Полагаю, он давно покинул это место, — болезненно сухо отчитался Гук. — Что же, это было несложно. Нужно заканчивать всё это, мы заставили сдаться большинство людей. Я отправил большинство войск в те деревни, селения и города, где мы ещё не были. Люди должны знать о том, кто теперь их правитель. — А что с Хосоком? — слабая надежда засияла в голосе Чона. — Мы найдём его. Не обольщайся, Чонгукки, я лично убью этого трусливого предателя.       Саб только усмехается на это. Усмешка выходит по-особенному болезненной и измученной. Нет, он больше не наследник престола. Он просто мальчишка шестнадцати лет. Обычный нижний, такой же как все другие. Просто с огромным опытом убийства. Просто взращенный во внимании и заботе, но без любви. Скорее выцветшая безликая кукла, нежели действительно особа королевских кровей. — Вам не стоит беспокоиться о такой глупости. Я найду его сам.