To Know, Water

— Чем ближе к грузовому турболифту, тем лучше. — Каюта рядом с грузовым турболифтом занята. Мы не можем!.. — Тогда ступайте в каюту напротив! Вчера родились, что ли? Возможно, этой ночью комлинк задымится прямо у него в руках, но куда раньше, Гилад был почти уверен, сдадут нервы. Трауна опять увезли на очередную операцию, и уже четвертый час от врачей не было никаких новостей. Доктор Мэй, прежде чем скрыться за дверью операционной, только заверила, что, если повезет, это последний раз, и от ее слов прямо-таки разило двусмысленностью. Потом она с запозданием поняла, что сказала, и добавила, что последний раз на этой неделе. Последний или нет, но Траун слишком задержался в медблоке. С тем же успехом его можно было выставить в музей у всех на виду. Поэтому за время операции дроиды должны были быстро собрать все необходимое и перевезти на одиннадцатую палубу. Время от времени по комлинку докладывал о своей работе Тшель. Они с Мейнардом битый час колдовали над пассажирским турболифтом номер четыре. Гилад еще помнил на своем веку «гениальное» изобретение конструкторов Рендили — камеры наблюдения в турболифтах, а вместе с ними — лишнюю трату ресурсов. Когда на верфях Куата начали строить звездные разрушители, насколько он помнил, не в последнюю очередь избавились именно от видеонаблюдения в турболифтах. Казалось бы, простая логика: даже если какой-нибудь сорвиголова додумается покинуть кабину турболифта через шахту, дальше шахты не убежит. Долгих лет жизни конструкторам Куата: в этот самый момент Тшель без единого препятствия прятал ДНК-сканер прямо под отделочной панелью в левой стенке кабины. Если все пройдет гладко, ему останется только подстроить под него камеры на палубе, и дежурные на контрольном пункте наблюдения в нужный момент будут мирно созерцать пустой коридор. Но на этом подарки судьбы заканчивались. Когда придет время перевозить Трауна на одиннадцатую палубу, с грузовым турболифтом придется попотеть, потому что в отличие от пассажирского в нем есть не только камеры наблюдения, но и всевозможные детекторы. Гилад боялся, что Тшель как минимум не успеет, а как максимум не справится вовсе. Но пока все шло по плану. Вскоре даже объявилась доктор Мэй. — Позвоночник в норме, — усталым голосом доложила она. — Если выйдет из комы, то будет бегать. К полудню по корабельному времени ангар начали наводнять челноки: экипаж возвращался из увольнительной. После напряженного ожидания в дверях каюты нарисовалась долговязая фигура Тшеля. Он отчитался по грузовому турболифту, и Трауна успели переправить на одиннадцатую палубу, не привлекая лишнего внимания. Теперь, когда технические трудности остались позади, у Гилада в каюте заседало пять красноглазых пародий на людей. На этот раз на койке сидели трое, а в дверях маячила долговязая фигура Тшеля. Доктор Мэй, силясь еще что-то предложить, стояла в блеклом зеленом свете голографических дисплеев и вяло сыпала научными терминами, то и дело ссылаясь на графики, снимки и таблицы. Остальные мысленно обнимали подушки, и даже убойная доза стимулятора не отвлекала их от этого архиважного занятия. — …словом, — заключила она, — состояние стабильно тяжелое, но у нас есть идея. — Говорите, — устало приказал Гилад. За последние трое суток он спал часов пять, и время от времени прислушивался к себе, чтобы прикинуть, сколько еще осталось до полного изнеможения. Оставалось немного. — Мне кажется, терять нам нечего, поэтому мы можем прибегнуть к экстриму. Все оживились. — Почему меня уже настораживает ваше предложение? — скептически спросил Тшель, опираясь о дверной косяк своим острым плечом. — Потому что мы хотели бы применить экспериментальный препарат, — объяснила Мэй. — Лет десять назад на Кореллии был случай, подобный нашему: глубокая кома, обширное отмирание клеток мозга, сильные внутренние повреждения — словом, безнадежный пациент. К счастью или нет, но на тот момент разрабатывали нейростимулятор нового образца и как раз приступали к его тестированию. Врачи предложили родственникам пациента послужить на благо науки, и родственники оказались сговорчивыми. Гилад внимательно слушал ее, и тем дальше его преследовала неясная тревога. — Довольно быстро начали восстанавливаться клетки мозга, но тут появилась первая проблема, вполне тривиальная: новый мозг равно новое накопление опыта. Пациенту пришлось заново учиться говорить, он не узнавал жену, с которой прожил в браке двадцать лет, и это мелочи по сравнению с тем, что он какое-то время даже не знал, для чего ему одежда и как пользоваться освежителем. Стоит отметить, что после такой экстремальной терапии пациент пришел в себя буквально через два стандартных месяца, но потом появилась еще одна проблема — он начал есть за троих и при этом стремительно терять вес. Причину удалось выяснить уже после того, как он умер от истощения. — И… какова была причина? — осторожно спросил Ардифф. — Выяснилось, что все ресурсы организма ушли на восстановление мозга. Случай предали огласке, разразился громкий скандал, препарат так и не запустили в производство. Некоторые горячие головы до сих пор пытаются свести побочный эффект к минимуму, но я сверилась с последними данными и выяснила, что воз и ныне там. Повисло тягостное молчание. Гиладу отчего-то казалось, что доктор Мэй предлагала два схожих пути: использовать этот экспериментальный препарат и убить Трауна быстро или ждать, пока активность мозга упадет до критической отметки сама. — Пока вы не принялись забрасывать меня отказами, — нарушила тишину Мэй, — замечу, что мозг у чиссов устроен не совсем так, как человеческий. Последовала еще одна вереница научных терминов, из которых большинство присутствующих — и Гилад в том числе — понимали только предлоги и союзы. — Стало быть, я ничего не понял, — задумчиво протянул Ардифф и прямо-таки озвучил всеобщее замешательство. Инженеры тем временем с завидным упорством изображали бодрость. — Я хотела сказать, Ардифф, — устало вздохнула она, — что из-за суровых условий жизни на Ксилле в организме чиссов со временем развился целый ряд защитных механизмов, в том числе и в нервной системе. Быстрый обмен веществ и быстрая регенерация нам на руку, а дополнительное включение в гиппокампе, которое перехватывает на себя функции поврежденных участков мозга, — просто подарок природы. Диагностика показала, что он менее всего пострадал от кислородного голодания, поэтому есть небольшая вероятность, что высшая нервная деятельность полностью восстановится. Скорее всего, он даже не будет помнить, как ходить и говорить, но хотя бы сможет заново научиться. Альтернатив у нас нет, поэтому я предлагаю воспользоваться шансом. На лицах отразилась напряженная работа мысли. Гилад уцепился было за надежду, но радость его быстро сошла на нет, стоило представить, в каком состоянии Траун очнется. Память. Его опыт, его воспоминания — если не всё, то многое просто исчезнет. В один прекрасный день Траун очнется, посмотрит на него и спросит, кто он такой. Может даже не спросить, потому что забудет, как говорить. Он будет младенцем в теле взрослого мужчины, но даже этот ужас Гилад был готов пережить, если произойдет так, как сказала доктор Мэй. А если нет? — Будем голосовать, — не терпящим возражений тоном сказала доктор Мэй. — Хорошенько подумайте, прежде чем высказать свое мнение. — Но нас шестеро, — взмахнул перебинтованной рукой Мейнард. — Голос капитана Пеллеона будет решающим. «Ах да, я теперь еще и здесь главный». — Я предложила и я готова это сделать, — сказала доктор Мэй. — Я за, — сказал Тшель. — Я тоже, — отозвался Мейнард. Лейн, не проронив ни слова, отрицательно покачал головой. — Ардифф? — окликнула доктор Мэй. — Ваше слово. — Я могу воздержаться от голосования? — Не можете. Сомнения были написаны у него на лбу. С такими нервами и во флот… — Я против! — выпалил Ардифф и угрюмо опустил голову. — Капитан Пеллеон, ваш черед, — вздохнула доктор Мэй. — Я вам не завидую. — И на том спасибо, — буркнул Гилад. Ему не давала покоя одна-единственная мысль, и он был почти уверен, что остальные думали о том же: если что-то пойдет не так, захочет ли Траун с этим жить? Гилад знал его достаточно хорошо и был уверен, что остаток жизни пускать слюни и ходить под себя – ниже его достоинства. Это жестоко – обрекать его на такое. А если все пройдет хорошо, но побочные эффекты от препарата убьют его точно так же, как того бедолагу? Доктор Мэй сказала, что он вынослив, но где предел его выносливости? То, что Траун уже перенес, может оказаться просто разминкой. А потом в нем заговорил эгоизм. Как быть, если Траун пойдет на поправку, но абсолютно ничего не будет помнить? Как вынести взгляд, которым смотрят на незнакомцев? Как быть?.. Но именно ему Траун доверил это решение. А еще никогда бы не простил за трусость. — Доктор Мэй, — Гилад не чувствовал такой уверенности ни разу в жизни, — приступайте к работе. — Спасибо за доверие, капитан, — кивнула она.