To Know, Water

Говорят, дата падения Империи для каждого ее гражданина своя, но Империя Гилада Пеллеона еще не пала. Все началось с очередной стычки между мятежными военачальниками. Теперь, когда даже у Правящего совета не было на них управы, такие случаи все чаще начинали казаться рутиной, нежели серьезным боем. А потом судьба столкнула его с человеком, которого он ожидал встретить в самую последнюю очередь. Будь Траун женщиной, он был бы Натаси Даалой. Впрочем, некоторых его талантов ей не хватало, но расчетливая жестокость сюда уж точно не входила. Они предприняли мятеж. Мятежником больше, мятежником меньше — какая разница? Главное, чтобы остался один. Натаси Даала посвятила его в свой скромный, но элегантный план, включавший в себя переговоры и респиратор, и только тогда он в полной мере осознал: воздух из легких ему вышибло еще при Билбринджи, но вдохнуть полной грудью он смог только сейчас. Они предложили переговоры военачальникам-ренегатам — предложили и убили их всех. Какой простой, оказывается, был шаг — убить всех. Слишком простой, чтобы решиться на него сразу. «Мне надоело», — читалось в ее глазах. Она бесстрастно наблюдала, как люди в облаке ядовитого газа корчатся в предсмертной агонии, а Гилад почти слышал ее мысли: «Мне надоело!» Он ее не осуждал. Ему надоело тоже. — А теперь, — сказала Даала, снимая респиратор, — можно взяться и за эту их Новую Республику. Это была не просто расчетливая жестокость, это была жажда мести. Гилад слишком хорошо знал, к чему она приводит. Их разбили джедаи при Явине, и Даала сняла с себя полномочия. Достойный поступок. Мало кто так признает свое поражение. Теперь Гилад тихо ненавидел еще и ее. Все норовят спихнуть на него работу, под которую он не заточен! Но полгода спустя адмирал Пеллеон, верховный главнокомандующий имперского флота, неожиданно для самого себя победоносным шествием промчался по Внешнему Кольцу, вернул свой бывший флагман и даже разбил при Агамаре самого Веджа Антиллеса. …прямо как в тот безумный год с Трауном, когда ни дня без победы. О старушке «Химере» хорошо заботились — подлатали, перевооружили, доукомплектовали. Наверное, надеялись использовать ее против бывшего капитана, как вдруг бывший капитан пришел и отобрал свое. Возвращение на родной корабль закончилось бурной гулянкой, которую Гилад лично всем разрешил. Его люди заслужили. Сам он всю ночь просидел в командном центре, слушая пьяные песни из коридоров — оказывается, Ардифф умеет петь — и сверля взглядом звезды за иллюминатором. Не спалось. По правде говоря, ему плохо спалось уже года четыре, но в тот день бессонница докучала особенно сильно. Все изменилось, он изменился. Он поймал себя на мысли, что жалеет совсем не о том, о чем хотел бы жалеть: жаль, Траун не видит, как радуются его люди и что Ардифф, оказывается, умеет петь, а космос впереди такой необъятно-бездонный, что он сравнил бы его с произведением искусства. Впереди еще столько побед — Гилад уверен, но Траун не видит. Умом он понимает, что Траун мог предать их всех, но если на секунду забыть о вопросах, на которые он до сих пор не получил ответов, Траун остается для него непогрешимо-святым, как когда-то, кажется, вечность назад — такую дорогую и горькую вечность. Наверное, Гилад и сам немного предатель. Что бы он ни думал, сколько бы ни анализировал, его сердце все равно было с Трауном. Наверное, эти чувства однажды сыграют с ним злую шутку, но пока… пока он с пугающей ясностью осознавал, что никогда так не любил и уже не полюбит. Стабильность. Жизнь в последнее время не слишком ею баловала, и Гилад мог на пальцах одной руки пересчитать вещи, которые подходили под понятие «стабильность». Например, отчеты доктора Мэй. «Без изменений». Она стабильно присылает их раз в неделю, но все их можно описать в двух словах — без изменений. Даже такая стабильность внушает надежду. Но в один прекрасный день привычный порядок вещей рушится — она прикрепляет к отчету письмо: «Здравствуйте, Гилад. Прежде всего, хочу поздравить вас с успехами на поле боя. Слышала, вы возобновили наступление на Новую Республику и вернули свой корабль. На Бастионе только о вас и говорят. Однако вынуждена омрачить ваше настроение. Сегодня я посовещалась со своими людьми. Предложение, которое они выдвинули, вряд ли вам понравится. Будь мы в более благоприятных условиях, можно было бы подождать еще пару лет, но поймите меня правильно: эти годы еще ни одному коматозному больному на пользу не шли. Траун лежит здесь почти шесть лет, и никакого улучшения в его состоянии не наблюдается несмотря на все наши усилия. Буду с вами честна: мои люди предлагают отключить систему жизнеобеспечения, и я всецело их поддерживаю. Нам нужно только ваше согласие. Мне нелегко просить вас о таком, но он велел всецело полагаться на вас. Мне также прекрасно известно ваше к нему особое отношение, и я почти уверена, что вы броситесь обвинять нас во всех смертных грехах и, в конечном счете, откажетесь, но подумайте о последствиях. Все эти годы мы поддерживали в нем жизнь в надежде, что он вернется прежним, но чем дольше ничего не меняется, тем слабее надежда. В том состоянии, в котором он, скорее всего, будет пребывать, невозможно не то что командовать флотом, даже есть без посторонней помощи нельзя. Траун не видел своей жизни без служения другим и больше всего на свете боялся быть обузой. Если он когда-нибудь и выйдет из комы — а у нас теперь даже на это нет гарантий, то остаток жизни будет пускать слюни и ходить под себя. Хотя назвать это жизнью язык не поворачивается. Хорошенько подумайте, хотите ли обрекать его на это… существование. Надеюсь на ваш здравый смысл. Позвольте ему уйти достойно. Эльза Мэй». — Нет, — шепнул он. — Даже не надейтесь. Траун не уйдет до тех пор, пока не ответит на все вопросы, а Империя Гилада Пеллеона будет стоять до тех пор, пока Траун не уйдет.