To Know, Water

Отъехала в сторону массивная металлическая дверь, и Гилад ступил в прихожую. Апартаменты гранд-адмирала, несмотря на свою внушительную площадь, были обставлены скромно, если не сказать убого: стандартная мебель, голый пол, стерильная чистота – будто столь их незаурядному хозяину не нравится напоминать о своем присутствии. Чистый диссонанс. Эти комнаты вопреки своей мнимой стерильности видели столько трагедий больше, чем вынес бы кто-либо из прежних их постояльцев. Самая страшная случилась пару недель назад, когда медики разбудили Гилада посреди ночи и доложили, что Траун пришел в себя. Радости в их голосах совсем не было. Из-за гостиничной арки донеслись грохот и приглушенная ругань. Едва ли понятен был язык, но судя по тону это была отнюдь не пышная приветственная речь. Траун стал позволять себе крепкое словцо совсем недавно. Еще одна маленькая трагедия. Еще одна из многих. — Вы здесь? — он теперь мог обращаться только к одному человеку, и Гиладу отчаянно захотелось провалиться сквозь палубу, чтобы не смущать его своим присутствием. А еще прекратить думать о том, что где-то за гостиничной аркой Траун говорит с полом. — Я здесь, — отозвался он и нетвердым шагом вошел в гостиную. Было страшно туда идти. Это случилось не в первый раз и далеко не в последний. Гилад почти каждый день видел, как на его подбородке наливается лиловый синяк, и видел, как Траун лежит на полу, подобно выброшенной на берег рыбе, не в силах управиться с собственным телом. Почти каждый день после физиотерапии, когда стало ясно, что от врачей никакого толку даже в таких пустяках, он лично пристегивал Трауна к инвалидному креслу, а тот, хотя руки его почти не слушались, все равно умудрялся расстегнуть ремни. Никакого толку не было и от его самого. Гилад уже устал спрашивать, куда это Трауна постоянно тянет, а главное – зачем. Траун все равно не помнил. Или просто уверял, что не помнит. В любом случае все его начинания заканчивались одинаково – встречей лица с полом и руганью. В какой-то из прошлых жизней Траун на чистом упрямстве сворачивал горы, в этой жизни – разве что вредит самому себе. Если еще возможно навредить сильнее… Сегодня Гилад даже не спросил, куда это он собрался, – молча подошел, взял под руки и потащил к инвалидному креслу. Ежедневный ритуал, один из многих. Они вместе пили каф, перед тем как Гилад уходил на мостик, вместе отправлялись спать и вместе разделывались с последствиями бурной деятельности Трауна: Гилад тащил его до кресла, а Траун ему не мешал. Отличная командная работа. Прямо как в былые времена. — Вы не устали со мной возиться? — пробормотал тот куда-то ему в плечо. Вопрос поначалу поразил Гилада своей нелепостью. — И никогда не устану, — с готовностью ответил он, глядя Трауну в глаза. Обычно расфокусированный взгляд вдруг наполнился… осознанием. Осознанием чего? — Доктор Мэй солгала мне, — отрешенно сказал Траун. — Доктор Мэй умерла до того, как вы проснулись. — Не выдумывайте. Я говорил с ней вчера. Слова гулким эхом прокатились по пустой гостиной. На глазах предательски проступили слезы, и Гилад, смаргивая их, погладил его по щеке. — Я ни за что не стал бы вам лгать. — Простите. Траун обреченно опустил взгляд. Страшное зрелище, но он никак не мог найти в себе сил отвернуться, уйти, захлопнуть дверь. — Говорите со мной, сэр. Что сказала доктор Мэй? — Я вам больше не командир и мы спим в одной постели. Хватит меня так называть, — лениво протянул Траун. Они и впрямь спят в одной постели. Какое достижение! Гилад был почти уверен, что Траун уже забыл его предыдущую реплику и просто зацепился за те слова, которые вдруг показались ему важными. …и Траун действительно забыл. Я вам больше не командир. Мы спим в одной постели. — Доктор Мэй сказала, что скоро я смогу опять приступить к работе. — Это правда, — солгал Гилад и чуть не сгорел от стыда за свою ложь. — И вы тоже лжете, — горько усмехнулся Траун. — Что ж, спасибо. Ему нечего было ответить. Траун достал из нагрудного кармана кителя, в который облачался с завидным упорством, маленькую записную книжку. В тишине гостиной зашуршали флимсипластовые листы, исписанные корявым почерком; равнодушный взгляд забегал по строкам. Еще одна маленькая трагедия: когда-то у него был красивый почерк. Переменилось еще кое-что, но едва ли Гилад заметил перемену, пока Траун не заговорил. — Вот, — он ткнул подрагивающим пальцем в страницу, — по словам Ардиффа, неделю назад мы потерпели поражение при Билбринджи, но я даже не помню, как это произошло. Когда вы пришли ко мне в палату позавчера, то сказали, что с того дня прошло восемь лет. Когда я попытался выяснить, сколько пролежал в коме, доктор Мэй уверила, что действительно восемь лет, но только что вы заявили, будто она умерла и ничего не могла мне сказать. А еще вы каждый день на протяжении двух недель говорите, что скоро мне станет лучше, но из моей памяти пропадают целые пласты воспоминаний и я с трудом понимаю, наступило ли уже завтра или еще длится вчера… Что со мной, Гилад? Под его испытующим взглядом Гилад съежился, но это неважно. Ничто не важно, имеют значение лишь любимые глаза напротив. В моменты вроде этого Гилад вновь начинал бояться их нездешнего багрянца. Они смотрят равнодушно, с презрением; в них вопрос, который Траун до сих пор не задавал только из чувства собственного достоинства. — Отвечайте, Гилад: что со мной? — Я… я не знаю. — Ложь, — вскрикнул Траун и изо всех своих скудных сил швырнул записную книжку на стол. — Перестаньте мне лгать хотя бы на минуту! — Не могу. По щеке без спроса сбежала слеза. Это лишь раззадорило Трауна. — Почему? Почему вы не можете? — Я верю, что вы пойдете на поправку. — Ложь… — Ложь, — наконец признался Гилад и, опустившись на колени, прижался лицом к его груди. В ноздри ударил едкий запах лекарств. Оба долго молчали. Почти как в прошлой жизни. Гилад, чтобы не чувствовать этого болезненного запаха, задышал ртом и закрыл глаза. Каждый раз, когда он так делал, все становилось прежним: не было Билбринджи, не было стольких лет горя и сомнений тоже не было. А завтра они примутся разрабатывать план новой наступательной операции – и все будет еще лучше, чем вчера. Не будет. Глаза напротив бесконечно больны. — Я знаю, почему вы со мной возитесь. — Тишина с оглушительным треском разбилась о его уверенный голос. — Пообещайте мне кое-что. — Все, что угодно, любовь моя. Гиладу впервые достало сил так его назвать, и это еще одна трагедия, которым нет конца. Когда трагедиям нет конца, они становятся образом жизни. — Когда я решу уйти, — твердо заявил Траун, — вы не станете мне мешать. Гилад ощутил болезненный удар в бок и очнулся на полу. Ошарашенно осмотревшись, он даже не сразу понял, что больше нет просторной гостиной на «Химере» и искалеченного тела в инвалидном кресле. О кошмаре напоминала только влага на щеках. Ему всего лишь приснилось. Он летит на Орд Мантелл на развалюхе Рейна Вану, и свидетелем его ночных кошмаров остается только грязно-серый потолок тесной каюты. — Нервный вы, адмирал, — неожиданно бросает Рейн Вану из-за двери. Что ж, теперь уже не только потолок. Теперь Траун приходит в его сны даже чаще, чем обычно. Гиладу снилось, как он медленно бредет куда-то в темноту, и вскоре та становится такой густой, что видно только ослепительную белизну его кителя. Гилад бежал за ним что есть духу, но расстояние между ними только росло. В других снах Траун осуждающе на него смотрел, глаза его тускнели и выцветали, а на груди расплывалось кровавое пятно. Но чаще всего Траун протягивал ему руку и куда-то звал. «Идемте со мной, — говорил он, — хочу кое-что вам показать». Гилад только грязно ругался за то, что тот наговорил в своих дурацких мемуарах, и отказывался идти. Просыпался он обычно от собственного крика, и новый день неизменно встречал новыми сожалениями. Траун говорил с ним со страниц своих мемуаров — говорил как с равным; Гилад и не думал, что оказаться с ним на равных будет так страшно. Видеозаписи с чужаками издалека, которые показывал Жорж Кар’дас, просто показались ему жуткими. Их же словесный портрет от самого Трауна вызывал стойкое желание бежать, не оглядываясь, и надеяться, что убежишь. «Принято полагать, что первый шаг к взаимопониманию между разными культурами состоит в преодолении языкового барьера. Однако реальность, с которой пришлось столкнуться мне, лишний раз говорит о том, что данная позиция присуща только законченным идеалистам. Существо, которое голыми руками убило одиннадцать моих подопечных, преодолело языковой барьер лишь для того, чтобы донести до одиннадцати выживших одну простую мысль: либо мы станем такими, как оно, либо нас не станет вовсе». Трауна не очень интересовало, откуда они пришли. Его больше волновало, чего они хотят, а одного взгляда на поведение и внешний вид пленника ему всегда хватало, чтобы определить даже больше, чем хотел бы он сам. Между строк оставался страх. Траун не просто боялся, а прожил в страхе всю свою жизнь. Страх — страх и, наверное, надежда, что еще есть время, — гнали его вперед и заставляли прыгать выше головы снова и снова. Возможно, в какой-то момент он просто сломался. Эти чужаки издалека, судя по его словам, учились убивать с пеленок и не знали ничего кроме слепой веры в свое превосходство; для них это будет священная война, и скоро их здесь будут миллиарды. Если Траун не ошибся — а Траун редко ошибается, — то сначала галактику ждет вполне обычный конфликт мировоззрений, после, достаточно скоро — война за ресурсы, а потом, когда все озлобятся на всех, — резня ради резни. «Сеять панику раньше времени — выход для отчаявшихся. Не сеять панику и бездействовать так, будто впереди тысячелетия мира и процветания — выход для глупцов. Золотой середины можно достичь лишь накануне самой катастрофы, но мы упустили момент, когда потеряли при Явине Звезду Смерти». Его ждали не мемуары. Его ждала настоящая исповедь в шесть сотен страниц — максимально информативная и пугающе откровенная. Всю дорогу до Бастиона Гилад жадно вчитывался в вычурную вереницу слов и, когда ужасы грядущего вторжения немного ослабили свой натиск, привязывался к Трауну по-новому. Он знал Трауна-солдата. Теперь ему предстояло познакомиться с Трауном-мыслителем. «Во всякой вещи скрыт узор, который есть часть вселенной. В нем есть симметрия, элегантность и красота — качества, которые прежде всего схватывает всякий истинный художник, запечатлевающий мир. Его можно уловить в смене сезонов, в том, как струится по склонам вода, в перепутанных ветвях кустарника, в узоре его листа. Мы пытаемся скопировать этот узор в нашей жизни и в нашем обществе, и потому любим ритм, песню, танец, различные радующие и утешающие нас формы. Однако можно разглядеть и опасность, таящуюся в поиске абсолютного совершенства, ибо очевидно, что совершенный узор неизменен, и приближаясь к совершенству, все сущее идет к смерти». Завуалированная критика существующего порядка очень редко сплеталась с его собственным мироощущением. Траун несмотря ни на что был максимально объективен, как сторонний наблюдатель, и даже собственные беды воспринимал как бесценный, но всего лишь опыт, а о себе самом, когда приходилось, говорил со здоровой иронией: «Однажды, в глубоком детстве, я имел неосторожность выразить свое недовольство перед старшим братом. В чем оно заключалось, я не могу вспомнить до сих пор, потому что в тот момент был поражен его мудростью. Брат — ему было всего шесть, и он казался мне неимоверно взрослым в тот момент — посмотрел на меня тем взглядом, которым обычно награждают несмышленого ребенка, которым я меньше всего хотел казаться в свои три, и сказал: „Возмущаться может каждый, но предлагать решение проблемы — единицы. Если тебе нечего предложить взамен, лучше помолчи“. Эта нехитрая истина с тех пор стала центром моей системы координат. В галактике было бы куда спокойнее, если бы у всех были такие братья, как у меня». Время от времени на страницах мемуаров упоминался его любовник — Восс Парк, и Гилад заставлял себя читать эти строки только усилием воли: «Старики у меня на родине любили поговаривать, что оказываться среди чужих звезд лучше рука об руку с чужаком, но забыли предупредить, что в один прекрасный момент ближе чужака никого не останется. Чужак, за чью руку я цепляюсь уже двадцать лет, сначала искренне желал мне смерти, а потом не раз готов был отдать за меня жизнь, и если судьба все-таки существует, верность этого человека — ее величайший подарок». Дальше встречалось еще несколько таких же аккуратных формулировок, за которыми тем не менее стояло всё — и нежная привязанность, и глубокое доверие, и щепотка страсти. Если Траун действительно умел любить, то любовь его была странной – искалеченной и безобразной. Больной. Восс Парк не давал ему сломаться, и Траун любил его за это. Наверное, имеет значение не столько то, как любить, а кого любить. На эти самых страницах Восс Парк был не то чтобы отбитым карьеристом и дебоширом; скорее наоборот – он искал, где было бы резоннее склонить голову, и наверняка нашел такую возможность подле Трауна. Они друг друга стоили. Грань, где они были друзьями и соратниками, очень плавно перетекала в другую, где они становились любовниками, но для Трауна, кажется, принципиальной разницы в этих понятиях не было, а духовная близость очень тесно соседствовала с близостью физической. Траун говорил об их отношениях с легким трепетом, и Гилад, зная его холодность и неприступность, не мог не воспринимать скупые признания как интим, совсем не предназначенный для его глаз. Он никогда не узнает Трауна таким и никогда не услышит таких же скупых признаний в свой адрес. Подумать только, ему когда-то хватало лишь неспешных разговоров и взглядов украдкой, а теперь выяснилось, что Траун столько лет любил другого человека и решил об этом сообщить в знак доверия… «Вы ведь поймете меня, как никто другой, Гилад…» Поймет и простит. Потому что не сможет иначе. На подлете к Бастиону он уже успел прочитать подробные умозаключения о чужаках издалека и экспансии в Неизведанные Регионы, узнал всю подноготную кампании против Новой Республики и… текст оборвался самым неожиданным образом: «Если вода точит камень, то Гилад Пеллеон — полноводный ручей». И что Траун имел в виду?.. У него было еще много времени на раздумья — бесполезные, как показала практика. Единственный, кто ответил бы на его последний вопрос, молчал уже почти семь лет. Три дня назад, во время остановки на набившей оскомину Орд Мантелл, пришел отчет от доктора Мэй: стандартное «без изменений» и очередная волынка на тему системы жизнеобеспечения. Несколько писем из генштаба, парочка от Ардиффа и одно от Тшеля тоже ничем экстраординарным не отличались. Гилад спокойно вздохнул. За время его отсутствия небо на землю не упало. У него оставалось еще по крайней мере две недели отпуска, но маяться все это время дурью и сходить с ума от роя мыслей в голове он отказывался. Разве что не помешало бы увидеть Трауна и как следует выругаться. Но тщательно заготовленный поток ругательств моментально улетучился, стоило Гиладу ступить в палату. В его волосах появилось еще больше седины. Побочный эффект от нейростимулятора проявился сильнее — истощенное тело почти просвечивалось. Гилад решил было, что кто-то подделал отчеты и Траун при смерти. Промчались перед глазами события прошедшей недели, а за ними – ночные кошмары. Ощущение, будто с ним завуалированно попрощались, вдруг обрело более твердую почву. Он осторожно взял Трауна за руку, почти боясь сломать истончившееся запястье, и та оказалась устрашающе-легкой. — Здравствуйте, сэр, — он не узнал даже собственный севший от волнения голос. — Я виделся с Жоржем Кар’дасом. К горлу подступил ком. В памяти опять всплыли строки мемуаров, голографии, тактические сводки. Траун там и Траун здесь резко сошлись в единую болезненную картину. Гилад прижал к щеке его холодную руку и прошептал: — Это было жестоко. Спасибо вам за откровенность, но это было так жестоко, что я готов убить вас на месте. Он помолчал, отметил про себя, что почти спокоен. Откуда-то с улицы донесся приглушенный гомон голосов, в одном из которых отчетливо узнавался доктор Альнаст со свойственной ему привычкой вещать пространные монологи. — Хотя у меня все равно не поднимется рука, — признался Гилад, но больше самому себе, чем Трауну. — Вы всегда знали, что я буду верен вам до конца, и потому выбрали меня. Хотел бы я вас за это ненавидеть, но не получается. Он даже не ждал, что Траун наконец откроет глаза. Он уже давно ничего от него не ждал, но привычка высказывать все — или почти все — что лежит на душе, въелась в подкорку мозга. — Вы ошиблись только в одном, — Гилад снова замолчал, собираясь с духом. Если Траун с ним попрощался, то, наверное, нужно в ответ сказать что-нибудь, о чем молчал раньше. — Я совсем не такой, как вы. Я не смогу. Теперь, когда я все о вас знаю, не смогу. Тишина, едва нарушаемая мерным шумом системы жизнеобеспечения, уютно давила на плечи. Он заслужил. Он столько всего упустил, столько раз ошибся, что заслужил эту тишину. — Я никогда не просил вас вернуться, думал, вы и так знаете, что вас ждут, а теперь близок к тому, чтобы умолять. — Гилад с трудом сглотнул и зажмурился: дурацкая привычка плакать над его постелью откровенно раздражала его, но это место, этот шум, это полуживое тело решали за него. — Стыдно признаться, но вы зачем-то доверили мне Империю, а я был бы куда счастливее, если бы вы доверили мне свое сердце. Гилад горько усмехнулся и прижался лбом к его плечу. Слезы предательски закапали из глаз. — Вы ошиблись, когда возложили на меня столько надежд, я ошибся, когда позволил себе вас полюбить. Знали бы вы, как сильно я вас люблю. Хотя, конечно, знали — и молчали. Что ж, беру свои слова обратно: хоть где-то вы поступили правильно. Он не имеет права и никогда не имел, но то непостижимое и недостижимое, что так давно болело в груди, навязчиво диктовало свою волю — встать и коснуться его губ своими. Хотя бы раз, чтобы просто запомнить, как это. И после стольких лет борьбы с собой Гилад подчинился. Он должен был поцеловать Трауна много раньше — пока его губы еще были теплыми и пока не знал, почему целовать его нельзя. Они оба столько раз ошибались, что теперь уже все равно. — Жорж Кар’дас рассказал, какой вы, — обреченно прошептал он, поглаживая Трауна по щеке. — Почему со мной вы никогда таким не были? От его «со мной» за версту разило собственничеством, но Гилад убеждал себя, что на правах самого особенного человека в Империи может так говорить. Много ли радости быть самым особенным человеком в Империи?.. Всю интимность момента нарушил шум открывающейся двери. На пороге нарисовался всклокоченный доктор Альнаст. По его испуганным глазам Гилад нехотя определил, что произошло что-то из ряда вон, но был так погружен в свои мысли, что не сразу придал этому значения. — Адмирал Пеллеон! — затараторил он. — Вы вернулись очень вовремя. Гилад медленно развернулся в его сторону и окинул его безразличным взглядом. — Что-нибудь произошло? — не спеша поинтересовался он. — Да, — отдышавшись, выпалил тот. — Только что стало известно, что умерла доктор Мэй. Гилад с запозданием подумал, что, возможно, умереть ей кто-то помог.