To Know, Water

«Ненавижу тебя…» Давно он не чувствовал себя таким наивным болваном. А казалось ведь, что весь этот год была война… Теперь пришла настоящая война, и он в бессильной злобе не знает, куда себя деть. Четыре корабля, десятки тысяч жизней, а то, что осталось от Империи, трещит по швам. С союзниками, которые предают при первой же возможности, даже врагов не надо. Следовало расстрелять всех прямо на похоронах. Если бы он только знал… За две недели новость о гибели Трауна разлетелась на гиперсвете: официальные источники скупо излагали факты, военные и политики, которых он так и не расстрелял, а жаль, оживленно ссорились и делили сферы влияния, контрабандисты и каперы подсчитывали, какая им из этого перепадет выгода, а тем временем во всех мало-мальски злачных местах галактики от захудалых татуинских кантин до роскошных баров Муунилинста находился хотя бы один забулдыга, норовящий поглумиться: «Надо же, непогрешимый гранд-адмирал Траун нагрешил на целую смерть!» Иногда их было двое, и тогда диалог быстро отходил в область фольклора: — Что, Траун реально умер? — Нет, со спецэффектами! «Я ненавижу тебя…» Траун и дальше безмятежно спит в своей палате — самом охраняемом кусочке Империи. Бездушная сволочь, как он только посмел оставить своих людей на произвол судьбы! За эти же две недели боев, переговоров и снова боев Гилад вымотался до той степени, когда либо падают замертво, либо начинают прозревать вселенскую истину. И в один прекрасный момент, наблюдая за уничтожением очередного корабля, Гилад прозрел: виноват здесь не он. Виноватый лежит в реанимации и расплачивается за свои ошибки. Пожалуй, слишком легкая расплата. — Мы подумали, что вам, как и.о. главнокомандующего, необходимо знать, — вещал по голосвязи до смерти перепуганный адъютант какого-то местного диктатора. За последние две недели если не в каждом, то почти в каждом имперском секторе нарисовалось по диктатору. — На Миндоре есть еще люди, верные Империи, лично за них ручаюсь. Мы можем с ними связаться и дать ваши координаты, но вам нужно лично подтвердить, что вы готовы сотрудничать, иначе… — Иначе они решат, что их хотят выкосить, — устало сказал Гилад. — Я должен обсудить это с командованием. Решение сообщу через сутки. — Спасибо, сэр. Для меня честь служить людям Трауна. — Много ли чести, майор… На голографическом дисплее всплыла надпись «Сеанс окончен». Гилад зажмурил слезящиеся от недосыпа глаза. По крайней мере этому молодчику пока что можно было верить. Траун был бы не Траун, если бы не оставил еще больше подсказок. Когда мофф Дисра убрался с «Химеры», апартаменты Трауна вновь распечатали. Стоило ожидать этого: вынесли всё, даже одежду и мебель. Гилад на их месте сделал бы так же, но слишком хорошо знал, что самое важное Траун прятал отнюдь не у себя под боком. Его даже не смутило то, что накануне тот воспользовался своим положением, вошел в его каюту и копался в его личных вещах. Обыкновенный инфочип, таких у него в сейфе были десятки. Рано или поздно Гилад бы обнаружил его согласно процедуре по уничтожению устаревшей информации. И Гилад обнаружил. Координаты-имена-звания. Снова звания, координаты, имена, а в конце файла одно предложение: «В случае чего можете доверить им собственную жизнь». Когда от Империи начали откалываться целые сектора и вчерашние союзники пошли друг на друга войной, случай не заставил себя ждать. Только список оказался ничтожно коротким и совсем не обнадеживал. Особенно Натаси Даала, которая как сквозь землю провалилась еще лет десять назад. — Отличный стартовый капитал. Ненавижу! — выругался Гилад и спрятал лицо в ладонях. — Ненавижу тебя, сукин сын. Будь Траун в строю, вся эта свора ни за что не позволила бы себе такую откровенную грызню. Будь он хотя бы в сознании, с его авторитетом бы считались. С его авторитетом всегда считались, пусть за его спиной и отпускали скабрезные шуточки. Когда-то Гилад, едва до его ушей доносилось хоть одно кривое слово в адрес Трауна, готов был задушить голыми руками. Сейчас он постоянно хочет спать и ненавидит всех, а Трауна — в первую очередь. «Нашел, на кого положиться. Умница, Гилад, просто умница». Гиладу до сих пор снился тот день. И многие дни до него. Почему Траун не приказал изолировать Рукха до окончания расследования? Почему так легкомысленно отнесся к событиям на Хоногре и не замечал его, Гилада, опасений? Непогрешимых нет, а незаменимые есть. Он понятия не имел, как будет тащить на себе всё то, что так легко давалось Трауну. Вторую неделю кряду он смотрел в зеркало и пытался припомнить, когда в последний раз нормально спал. Зеркало услужливо показывало какую-нибудь пародию на человека, но поспать, не вскакивая с постели каждые два-три часа, ему, кажется, теперь не грозит до конца жизни. А все потому, что Траун был слишком уверен в себе… — Самоуверенная сволочь, — прошептал Гилад. — Решил, что у тебя все под контролем. Ненавижу. Глагол «ненавидеть» с недавних пор стал самым ходовым в его лексиконе. «Когда перегруппируется флот, — проговорил он про себя, — все равно придется лететь на Бастион». В последнем бою их сильно потрепали. Инженеры радостно доложили ему, что корабельных ресурсов на ремонт не хватит. Наверняка никак не могли дождаться возвращения домой. Устало вздохнув, Гилад пригладил усы. Скольких проблем можно было бы избежать, если бы Траун хоть раз его послушал… Отныне Бастион — самое надежное место среди ненадежных. Идти в бой с коматозником на борту — а очень скоро придется — ему совсем не улыбалось. Пусть доктор Мэй колдует над ним в более спокойной обстановке. Гилад нервно рассмеялся: представил себе потасовку на границе Новой Республики, вышедший из строя инерционный компенсатор и толпу врачей, бегающих по потолку. Не помешало бы предупредить доктора Мэй о небольшом изменении в планах. Все равно ему полезно немного пройтись — весь день сидел. Умница Тшель вместе с инженерами придумал, как обмануть камеры наблюдения на одиннадцатой палубе: припрятал под отделкой кабины турболифта ДНК-сканер. В него приходилось некуртуазно плевать, но после распознания ДНК со встроенного в сканер передатчика шел сигнал прямо на контрольный пульт наблюдения, и, пока не открывалась дверь в каюту Трауна, дежурные видели пустой коридор. Гилад вложил в смачный плевок все свое препаршивое настроение, вышел из турболифта и зашагал по коридору. Самая дальняя дверь распахнулась перед ним; в тусклом свете прихожей, переоборудованной в небольшой склад медикаментов и оборудования, его встретила доктор Мэй. Она дремала за квадратным столиком, заваленным флимсипластовыми листами и инфочипами. Гилад, пожалев было о своем приходе, решил не будить ее — хоть кто-то на этом корабле умудряется урвать немного сна — и тихо прошел к внутренней двери, просто посмотреть в лицо виновнику всех своих бед. За столом послышалась возня, и доктор Мэй, сонно что-то бормоча, подняла голову. — А, капитан Пеллеон, — она широко зевнула, прикрывая рот рукой. — Вы что-то хотели? Гилад остановился у двери и оперся плечом о переборку. Если он сейчас тоже сядет за стол, то не успеет ни о чем сказать — моментально уснет лицом в стол. — Вы или ваши люди бывали на Бастионе, доктор Мэй? — он сразу перешел к делу. — Пару раз бывала, но провела там довольно много времени. Наш хирург и вовсе там учился. А почему вы спрашиваете? — Очень скоро Трауну будет опасно находиться на борту «Химеры». — Вы хотите, чтобы мы перевезли его на Бастион, — догадалась она. — Я хочу, чтобы вы нашли для него надежное место на Бастионе и оставались там ровно до тех пор, пока он не придет в себя. — Он не давал таких указаний, но это кажется мне разумным. — Он много каких указаний не давал, — Гилад почувствовал подступающую злобу, и ему едва хватило силы воли, чтобы задушить ее. — Приходится импровизировать. — Как скажете, — она пожала плечами. — Когда мне отправляться на Бастион? — Не вам, вы пока еще нужны здесь. Поднимайте своего хирурга, вводите в курс дела и присылайте ко мне. Транспорт и легенда с меня. — Что-нибудь еще? — утвердительно кивнув, спросила она. Гилад стушевался. Ему теперь не хотелось даже о существовании Трауна знать, но язык, будь он проклят, уже работал автономно. — Как он? — Я отправила вам отчет еще утром, — она удивленно уставилась на него. — Вы не читали? Гилад немного растерялся. Он даже не помнил, пришел ли отчет. Что еще он не помнил? — Простите, доктор Мэй, — он опустил взгляд. — Я уже совсем ни на что не годен. Вы бы не могли рассказать?.. — Мы пересадили ему сердце, — начала Мэй. — Заживут швы, и будет как новенький. — Но в коме. — Мы делаем всё, что можем, но на скорый эффект рассчитывать не стоит. Стоило бы поблагодарить этих людей за такую самоотверженность, но едва Гилад вспоминал, ради кого они не спали ночами, становилось тошно. «Ненавижу тебя!» — Вы бы зашли к нему хоть на пару минут, у него вообще никто не бывает. — Я… как раз собирался… — …посмотреть в это наглое лицо. — А что это даст? — Существует мнение, что коматозные больные иногда слышат происходящее вокруг и быстрее идут на поправку, если их ждут, и наоборот. — Доктор Мэй снова прикрыла рот рукой и зевнула. — Достоверных сведений все еще нет, но можете считать это верой. Гилад задумался. После всего случившегося у него не было желания даже палец об палец ударить для Трауна. — Только не пугайтесь, — невнятно пробормотала она. — Я как раз написала в отчете о побочных эффектах от препарата. Траун немного истощен, но в пределах нормы. За спиной автоматически открылась дверь, и Гилад, участливо кивая на ее увещевания, бочком протиснулся в палату. Приятная полутьма за дверью только нагнала еще больше дремоты. Ему хватило сил разве что не рухнуть, а сползти на пол по переборке и прикрыть глаза. Чудовищную усталость даже стимуляторы брали через раз, а нужно продержаться хотя бы сутки до вылета на Бастион. Под веки нехотя пробивался слабый свет из дальнего конца палаты, но Гилад так и сидел на полу с прикрытыми глазами, не в состоянии разлепить их. Кажется, прогулка до одиннадцатой палубы была лишней. Сейчас он уснет прямо на полу. Только вспомнит, зачем пришел, и уснет. Ах да, он уже рассказал про Бастион, а потом собирался… собирался… С запозданием он вспомнил, где находится, и злость вдруг придала ему сил. — Ну и сволочь же вы, адмирал! — прошипел он, сжимая кулаки. Траун очень кстати не мог ничего ответить. Будь он в сознании, заговорил бы зубы, и всю злость бы как водой смыло. Нет, не сейчас — не когда на душе накопилось столько всего! Гилад слишком долго молчал, настало время ему говорить, а Траун — если он вообще способен слышать — будет слушать. — Вы предали нас всех! — выпалил он. Если этот синезадый выродок слышит, то пусть знает, что его теперь ни во что не ставят. — А я верил вам. Я верил, что вы верите мне. Посмотрите, что вы наделали! Вокруг опять бушует война, и я понятия не имею, как мне быть, куда вести людей, а вы всех нас покинули! Я бы назвал это трусостью. Вы пожертвуете чем угодно, кроме своей мнимой правоты! И как вас вообще угораздило дослужиться до гранд-адмирала? Он перевел дух. В его состоянии такая гневная тирада стоила остатков сил. — Я хочу, чтобы вы знали: возвращаться вам больше некуда. Будьте вы прокляты, Траун, вы и ваша самоуверенность! Неожиданное облегчение — будто неподъемная ноша свалилась с плеч — показалось даже куда приятнее желанного сна. Но облегчение это было недолгим. В памяти была еще слишком свежа картина двухнедельной давности: доклад о диверсии на горе Тантисс и предательстве ногри, парализующий удар по шее, кровавое пятно на белом кителе. Его последние слова: «Зато как изящно…» Гилад снова припомнил последовательность событий. Рукх почему-то не убил его, хотя мог. Ясно, что его целью был Траун, но на этом ясность заканчивалась. Когда Гилад смог двигаться и поднял тревогу, Траун уже был при смерти и сказал лишь: «Зато как изящно…» Быть может, он имел в виду свою смерть. Пожалуй, это самый очевидный ответ. Но если слова были адресованы не кому-нибудь, а Рукху? Что должен был из них понять Рукх? Гилад судорожно припоминал всё, что Траун рассказывал ему о ногри, их кодексе чести, почитании Дарта Вейдера подобно божеству… «Не каждый день становишься наместником самого Дарта Вейдера», — пошутил он однажды. В тот день они спускались на обескровленный Хоногр для расследования. Гилад прекрасно помнил свои подозрения в лояльности ногри и еще отчетливее помнил, как Траун обвинил его в предвзятости. Он лучше всех остальных знал, что Гилад недолюбливает его телохранителя и всю эту одичалую кодлу, вместе взятую. Вскоре наместник их божества уже истекал кровью, а Гилад только спустя две недели понял: в тот день, на Хоногре, он мог повлиять на события — даже пасть ниже некуда и банально ввязаться с Трауном в драку, лишь бы доказать свою правоту. Но он стоял, понурив голову, и молчал. «Докажи, убеди меня, как прежде убеждал, — читалось у Трауна в глазах. — Ты ведь можешь, я знаю». Но у Гилада будто язык присох к нёбу. В конце концов, он действительно предвзято относится к ногри, а Траун знал их до мозга костей. Они спорили и раньше — не только по поводу ногри. Иногда спорили ради самого спора, потому что Трауну так нравилось выталкивать его из зоны комфорта. Рукх безмолвно наблюдал и понимал по-своему, Рукх изучал их повадки не менее тщательно, чем Траун — нравы его собственного народа. Если для ногри Дарт Вейдер был божеством, а Траун — его наместником, то Рукх вполне мог надумать себе того же про порядки на «Химере». И был недалек от истины. Долгое время свое особое отношение к Трауну Гилад скрывал даже от самого себя, но рядом всегда ошивался свидетель, который буквально нюхом чуял любые перемены. Если хочешь выдать свой секрет, не выдавая его, постой рядом с ногри. Он обязательно почует, как в твоей крови плещется адреналин пополам с эндорфинами, и поймет так, как ему будет выгоднее. Рукх узнал о его чувствах к Трауну даже раньше него самого. Теперь битва при Билбринджи заиграла новыми оттенками: «Смотри, как я убиваю твое божество, человек». Божеством Траун не был. Просто ему нужен был кто-то, способный сказать: «Остановись!» Кто-то, кто так и не нашел в себе силы спорить дальше, потому что назвал его своим божеством. От неожиданности Гилад даже на ноги вскочил. От резкой смены положения закружилась голова, и одна страшная мысль едва не ускользнула от него. Докажи. Убеди. Я слеп. Будь моими глазами. Из дальнего угла палаты лился тусклый свет от приборов жизнеобеспечения — единственное, что Гилад увидел сквозь пелену внезапно подступивших слез. На ватных ногах он добрел до койки и сел в кресло рядом. В груди больно колотилось сердце. Смотреть на Трауна он теперь не смел от жгучего стыда. До этого дня Гилад не проронил ни слезы, и пока все всласть плакали и причитали, находил успокоение в работе, но стоило на минуту присесть и задуматься, и весь ужас случившегося оказался как на ладони. Он подвел Трауна. Он должен был убеждать его до последнего, но в какой-то момент решил, что все его ошибки — часть грандиозного плана. Зато как изящно… — Простите меня, — Гилад зажмурился в надежде, что не заплачет. — Простите, если сможете. Я так виноват, я так перед вами виноват. Говорить. Нужно было просто говорить, а еще плакать. Слезы сами, против его воли, ручьями катились по щекам, а со слезами уходила вся бессильная злоба. Он осторожно взял Трауна за руку и вдруг понял, что никогда не мог долго на него злиться. Рука была холодная и костлявая. Доктор Мэй предупредила, как он сейчас истощен, но Гилад все равно испугался. «Моя вина. Только моя». — Мы отвезем вас на Бастион, — заговорил он, и слова давались ему так легко, будто не было мгновение назад той проклятой тирады. — Война продолжается, вам будет опасно и дальше находиться на «Химере». Гилад ждал, что шевельнется рука и откроются глаза, что Траун повернет голову и ледяным тоном припечатает: «Вы что, последние мозги растеряли?» Но Траун и дальше безучастно лежал в ворохе белых простыней. Достойная награда за ошибки. Волосы и впрямь отрастали, хоть и медленно. За две недели голова покрылась забавным ежиком. Гилад провел пальцами по его виску, ощутил, как волоски неприятно покалывают кожу, и неуверенно коснулся щеки, уверяя себя, что просто проверит, хорошо ли здесь о нем заботятся. Гладкая. Будто с час назад побрили. — Вы превосходно вымуштровали своих людей, — шепнул Гилад. «Я люблю тебя», — повторил он про себя. В нем говорила усталость, и за каждое «ненавижу», сказанное под ее тяжестью, было стыдно. — Я постараюсь приходить к вам чаще. Доктор Мэй говорит, что так вы быстрее поправитесь. Говорит и сама не верит, но… я всегда был рад побыть с вами. Надеюсь, вы тоже мне рады. Гилад вытер слезы. Что-то за гранью понимания подсказывало, что это не последний визит и не последние слезы. — С вашего позволения, сэр, — неуверенно добавил он, — я бы пошел отдыхать. Простите, что наговорил вам гадостей. Я смертельно устал и зол на весь мир, даже на вашу исаламири. Вы бы меня за такое оглушили и уложили спать самостоятельно. Забавная была бы картина, ничего не скажешь. Гилад погладил его руку. — Поправляйтесь. Вы очень нужны нам. «Мне. Ты нужен мне». Он в последний раз взглянул на Трауна и вышел. За дверью, склонившись над датападом, его ожидала доктор Мэй – теперь уже немного бодрее. — Долго вас не было, — подколола та. — Читали ему мандалорские поэмы в оригинале? Траун любит. — Я об этом даже не знал, — безразлично ответил Гилад. — Узнаете когда-нибудь. Он хмыкнул и собрался было уходить, но вдруг вспомнил, какая гладкая у Трауна была щека. — Скажите, доктор Мэй, — как бы между прочим начал он, — а бритьем занимаются дроиды? — Каким бритьем? — она изумленно подняла брови. — Я заметил, что у него гладко выбрито лицо, решил поинтересоваться и устроить вам нагоняй в случае, если его бреет дроид. Доктор Мэй с пару мгновений смотрела на него, как на сумасшедшего, а потом согнулась пополам от смеха. — Я сказал что-то смешное? — раздраженно фыркнул Гилад. Доктор Мэй, утирая слезы смеха, наконец успокоилась. — Простите, — она прочистила горло. — И впрямь смешно. — В таком случае просветите меня. — Видите ли, капитан, — едва сдерживая смех, продолжила Мэй, — у чиссов на теле волос нет вовсе, а на лице только брови и ресницы. Следовательно, нельзя побрить то, чего нет.