To Know, Water

Всю дорогу до космопорта Гилад вертел в руках датапад и сверлил взглядом одно-единственное имя — Жорж Кар’дас. Пожалуй, стоило с чего-то начинать, и перво-наперво он, как только появится свободная минутка, собирался пойти в архив и свериться с данными переписи населения. Зная Трауна и его полезные знакомства, он был почти уверен, что не достигнет результата, но найдет отправную точку. Или отправная точка найдет его сама. Столица встретила стылым воздухом и сильным снегопадом. В лучшие времена на Сартинайниане работала служба по контролю погоды, но лучшие времена доживали свое прямо на глазах. Над Равелином еще около двух стандартных лет будет главенствовать зима. Вряд ли за это время город заметет по самые уши — зимы на Сартинайниане не слишком суровы, но очень скоро от ослепительной белизны начнут болеть глаза. Гилад сильнее укутался в форменную шинель и пошел по расчищенной дорожке в сторону больничного корпуса. Мимо шумно катились дроиды-уборщики, и снег белыми фонтанами взлетал вверх под их совкоподобными конечностями. Пережить бы эту зиму. Пережил бы ее Траун. Этой ночью его перевезли в научно-исследовательский институт при местном военном госпитале. Погода прогнала людей с улиц, обычно наводненный толпами космопорт тоже почти пустовал — накануне дали штормовое предупреждение. Словом, хорошая ночь. Лишние глаза им ни к чему. Гиладу не нравилось одно: хоть в госпитале, хоть в институте будет достаточно людно, чтобы пошли ненужные слухи. Доктор Мэй уверяла, что ее люди приняли все соответствующие меры. Когда Гилад увидел, какую кучу документов они подделали и сколько людей одурачили, то еще больше проникся к ним уважением, а когда спросил, откуда они взяли средства на такую кучу оборудования, Мэй рассмеялась, сказала, что он все равно не поверит, и до утра оставила его на своего заместителя — Дарона Альнаста, а тот оказался таким дотошным треплом, что на третий час его пространных объяснений Гилад тихо сгреб под мышку документы и сбежал от него подальше. В долгожданной тишине он сообразил, кто ходил по всевозможным инстанциям и капал на мозги многочисленным бюрократам. Траун превосходно их вышколил. И все-таки у Гилада сердце было не на месте. После всего случившегося нельзя было гарантировать даже восход солнца. Он достал из кармана шинели комлинк и вызвал доктора Мэй. — Можно, — только и сказала она после минутной запинки. После того как Ардифф пришел навестить Трауна как раз в момент, когда дроид кормил его через зонд, и заработал нервный тик на ближайшую неделю, в палату пускали по расписанию. Доктор Мэй посмеялась, заявила, что на «Химере» служат темные люди, но расписание для посетителей все-таки составила. К счастью. Вряд ли Траун хотел, чтобы его видели настолько беспомощным. Доктор Мэй умудрилась стребовать с администрации самое дальнее крыло здания. Трауну никогда не было нужно столько места, но тщательно подделанные документы гласили о сверхсекретных разработках биологического оружия, «Не входи, убьет!» и прочем-прочем, требующем огромного пространства для огромного штата сотрудников. Все-таки врачебный юмор ему не понять никогда. — Верхнюю одежду снять, — скомандовала доктор Мэй и указала на гардероб в коридоре. — Пройдете дезинфекцию — и ступайте хоть на все четыре стороны. Интересно, эта ворчливая старуха Трауна так же строила? Гилад усмехнулся и, выполнив все ее требования, направился в палату. В целях безопасности доктор Мэй теперь объясняла даже самое очевидное: у Трауна сейчас ослаблен иммунитет, и носить к нему всякую заразу — последнее дело. «На всякий случай повторю», — добавляла она каждый раз. В какой-то момент Гилад перестал представлять себе жизнь без ее монотонного ворчания. — Визитеров прибавилось, — безразлично бросила она, войдя следом, — буквально час назад приходил Ардифф. В ее руках блеснули игла и ампула. — Вышел весь в слезах, — добавила она и подошла к койке. — И кто его только надоумил с такими нервами служить во флоте? — Вы читаете мои мысли, — стушевался Гилад. Неделю назад и он сам рыдал точно так же. Мэй отточенным движением ввела в вену иглу капельницы и направилась к выходу. — Я думал, у вас для такой работы есть дроиды, — изумился Гилад. — Когда я перестану доверять своим рукам, то поручу такую тонкую работу дроидам. Дверь за ней шумно закрылась, и они с Трауном остались одни. Он дышал глубоко и размеренно, будто просто спал. Не будь он таким смертельно-бледным, Гилад бы даже поверил. — Здравствуйте, — он присел у койки и привычно взял его за руку. — Скверно выглядите. И не стыдно вам? Молчание хоть и казалось неестественным — ведь обычно за них двоих говорил Траун, — но было наполнено едва уловимым уютом. Где-то в парсеках отсюда ревела война, но на этом маленьком островке спокойствия ее оглушительный вопль был всего лишь давно отжившим свое шепотом, и даже его можно было заглушить, если говорить чуточку громче. — Подумать только, за окном снег идет, а вы тут лежите ни сном ни духом, — заговорил Гилад, и тишина отступила перед принесенной им словесной картиной. — Только что шел по улице и вдруг вспомнил, как вы однажды сказали, что на вашей родной планете всегда зима. Не думаю, что зима, которая сейчас за окном, хоть вполовину такая суровая, как в вашем мире, но там так красиво. Представляете, снег хрустит под подошвами ботинок, как песочное печенье, и мороз щиплет за щеки. У меня аж лицо онемело, — Гилад усмехнулся. — Деревья все в инее, и когда ветер его сдувает, стоит такой шорох, будто мнется накрахмаленная простыня. Даже не хочется уезжать. Я так давно не видел настоящей зимы, а уж как давно ее не видели вы… Только, боюсь, в своей белой униформе среди снега вы точно затеряетесь. Не хотел бы я увидеть пару горящих красных глаз над сугробами. Не то чтобы я боялся — я уже привык. Но таких привычных даже на «Химере» можно пересчитать на пальцах одной руки. Кстати, на «Химере» все благополучно считают вас мертвым, как вы хотели, и скорбят. А еще я понятия не имею, где и зачем искать этого Жоржа Кар’даса. Вечно вы недоговариваете. Гилад вздохнул и положил голову на край койки. — Мне не хватает наших разговоров, — признался он. — Когда-то мне казалось, что вы напыщенный сноб, а теперь мне так не хватает наших разговоров. Я помню каждый из них, они прямо-таки звучат у меня в ушах, но мне всегда будет мало. Вы столько говорили, но всегда по сути, а мне сказать совсем нечего. Весь этот монолог был самым пространным, что он мог выдать в присутствии Трауна. Рядом с Трауном ему всегда не хватало слов. Он мог только смотреть и слушать, запоминать и повторно влюбляться в свои же воспоминания. Хорошая ночь. Не помешало бы выспаться, но он отчаянно всматривался в любимое лицо, чтобы унести с собой на войну хотя бы память. Ночи перед войной нужно проводить именно так. Главное — пережить эту зиму. И только бы Траун ее пережил.