To Know, Water

В какой-то момент Гилад начал наивно полагать, что справится, и потерял «Химеру» при Дуро. Узнай об этом Траун, нашел бы в себе силы выйти из комы и завуалированно унизить его умственные способности. Гилад бы даже не обиделся. Зря Траун возлагал на него такие надежды. Год в космосе. Год слепой надежды и невыносимого ужаса. И бои. Бои без правил и без чести. Бей без сожалений, иначе убьют тебя. Крови льется столько, что хоть купайся в ней. То ли Война Клонов уже померкла в памяти людей, то ли она не идет ни в какое сравнение с этой кровавой баней. После каждого сражения похоронок на его столе столько, что крышка вот-вот проломится под их тяжестью. Каждая карточка — чья-то жизнь. Гилад отчаянно боится, что в один прекрасный день просто перестанет видеть за стопками флимсипласта живых людей, и наблюдает за транспортировкой погибших, чтобы не забыть. Иногда — особенно после наземных боев — даже невозможно определить, где свои, а где чужие. Когда его перестает шокировать даже вид обезображенных тел, Гилад начинает понимать, что тихо сошел с ума. Где-то на задворках галактики уже месяца два ходят слухи о возвращении Императора, и он поверил бы, но эта же галактика считает, что Траун мертв. А потом Император возвращается, и впервые за много лет Гилад ступает на Корусант. Год в космосе, полжизни вдали от дома. Впрочем, радость недолгая и с привкусом тлена. У повстанцев — «повстанцев, капитан!» — просто талант рушить жизнь хоть чужим, хоть своим. На Корусанте по закону жанра и впрямь разруха: он несколько раз переходил из рук в руки, и перед каждым отступлением здесь уничтожали всё, что нельзя увезти с собой, но можно использовать в стратегических целях. Но за что они разнесли здание Галактической оперы?.. Гиладу отчаянно хотелось бежать куда глаза глядят и кричать, а секунду спустя не хотелось ничего. Он слишком устал. В какой-нибудь из прошлых жизней он ждал этого дня — хотел пригласить Трауна в оперу. Долго бы изучал репертуар и рыскал по голосети в поисках отзывов критиков. Почти наверняка достал бы билеты на что-нибудь особенно вульгарное и посредственное, потому что совсем не разбирался в искусстве, и весь вечер бы краснел и бледнел перед Трауном, чье время так зверски убил на дрянную постановку. Траун бы красиво вышел из неприятной ситуации, скоротав остаток вечера очередным пространным монологом о влиянии на искусство крупных социальных потрясений, и Гилад бы слушал его, разинув рот, а в голове звучала бы одна и та же мысль: «Я люблю тебя». В какой-нибудь из прошлых жизней, где война — всегда победа, а величайшая неудача — необходимость присутствовать на светском рауте и через силу улыбаться напыщенным политиканам, у них было время. В этой жизни вместо понятия «время» есть лишь прядь волос в кармане, а приглашать некого и некуда. Доктор Мэй либо не отвечает вовсе, либо пишет: «Без изменений». Гилада все чаще посещает мысль, что скоро Трауна не станет. Он, кажется, даже перестал бояться этого дня, ему больше страшно оттого, что не сможет попрощаться. На четвертый день после взятия Корусанта ему докладывают, что удалось частично восстановить республиканские базы данных, но уровень допуска не позволяет ему добраться до всего. Ему и не нужно. Его интересует один-единственный вопрос: кто такой Жорж Кар‘дас? Такой простой вопрос, а ответа не было и нет. Теперь Гилад боится, что и не будет. Вся информационная мощь Корусанта молчит в ответ на его вопросы.