Помешательство

Атмосфера лениво, но неуклонно преображается: они безостановочно хихикают, начиная уже седьмую партию «мафии», потому что это так забавно — понимать по комментариям и смешкам Хосока, кто есть кто. Еще до того, как он скажет им проснуться, все уже знают доктора и потребителя его пилюлей, кто коп и чьи карманы тот проверил. И насколько был хитер мафиози. С «наступлением дня» они начинают наперебой кричать в лицо Хосока насчет личных догадках о мафии. В определенный момент Пак застывает с пугающей мыслью в голове, что теперь они знают друг друга слишком хорошо. Теперь, кажется, они все лучшие друзья. Учитывая их взаимоотношения еще вчера, ситуация становится до грустного абсурдной. Шокирует всех — что неудивительно, на самом-то деле — Намджун. — Да как ты посмел, наглый мерзавец! — пораженно верещит Джин, скидывая с себя его руку и угрожающе нависая расправленными плечами. — Я тебе доверился, а ты меня грохнул! Да кто так поступает? Полнейшие говнюки, ясно тебе кто! Черт возьми, а ведь было так хорошо. Чимин смотрит в ужасе на разворачивающуюся катастрофу и уже хочет попросить Джина успокоиться и не злиться, потому что тот в гневе необычайно страшен — не хочется признавать, что он не хочет, чтобы все вернулось к той обстановке между ними всемером, какая была раньше. Но вдруг Пак слышит сдавленный хохот Хосока и в смятении замолкает, распахивая глаза. Они так дразнятся что ли? — Отдал сердце и душу! И ты просто пренебрег этим! — подвывает, дергая ладонью перед лицом, Джин. — Мы же бились с тобой бок о бок так долго, а ты просто взял и подставил меня! Чимин не может пересилить себя (начинает пахнуть жареным — постарайся не привлекать внимания) и испуганно замирает, бегая взглядом по ребятам, — все еще не может понять, Сокджин дурачится или действительно готов сейчас вмазать Намджуну по его довольной роже. Это ж всего лишь игра, а Джин-и слишком Джуна любит, чтобы взбеситься от такой ерунды, не так ли? Справа Юнги улавливает его растерянность и мягко качает головой, по-змеиному произнося одними губами: «Тиш-ше. Пустяки это». Пак даже начинает немного злиться, потому что серьезно, Юнги ему разъясняет о состоянии Джина? Это Чимин лучший друг Кима. Это он знает его целую вечность. А не Юнги. Да какого вообще хрена? Ну почему Мин всегда заставляет его чувствовать себя таким глупым и неопытным? Долгие мгновения Сокджин пронзительно смотрит на Джуна, отчего даже Чимину становится не по себе, хотя Пака по большей части не волнует его, монстрова, участь. Джин — видимо — не может больше держать лицо и взрывается хохотом, хватая Джуна за челюсть, оттягивает голову того назад и, кажется, намеревается укусить его за шею, наигранно злобно шипя: «Предатель ты». Намджун лыбится, немного приоткрывая рот, и тянет Сокджина за футболку вслед за собой на кровать. Они устраивают что-то, что должно быть похоже на бой, в то время как похоже на тисканье во всем его обыкновении. Чимин, скрывая удивление, начинает хихикать — каким бы очевидным не казался он сам по отношению к Юнги, эти двое тоже не выглядят особо скрытными. Хоть это догадки всего лишь, да и вовсе не его дело. Разряженный воздух проникает в легкие, все всемером по-дружески подкалывают друг друга из чистой веселости, а не злобы, как это иногда бывает. Тэхен лезет к Юнги, посмеиваясь над его черствостью, когда для чаепития все садятся в плотный круг на полу и начинают уминать сладости. Без остановки поддевает его плечом, чтобы растормошить Мина, и тянет руку к бесцветно-белым локонам. Юнги хватает Тэя за запястье и грозит пальцем, мрачно щурясь. Чимин не может сдержать едкой ухмылки. Запретная зона, да? Юнги встречает его взгляд и облизывает губы, поднимая брови. Окей, он может сколько угодно строить из себя альфу, но Чимин помнит, каким беспомощным и нуждающимся Юнги выглядел под его пальцами. Пак ухмыляется шире. Брови Мина прыгают выше. — Ну что ж, ребятки, — начинает Хосок, набивая рот сушеными дольками апельсина. Джин смотрит на его рот с отвращением. — В следующий раз чур ведущим буду не я. Этот «следующий раз» так приятно естественно звучит из его уст. — Это порядком утомляет, да еще и вы такие очевидные! Тэхен закатывает глаза, а Чонгук посмеивается: — Ведь и правда! Мы же дальше одного голосования, так ни разу и не зашли. — О, ну конечно, это же было так ожидаемо, что он, — Джин тычет пальцем в Намджуна, — прикончит меня. Джун что-то шепчет ему на ухо с нежностью на лице, а Сокджин агрессивно от него отмахивается: — Не хочу тебя даже слушать, ясно? — Ну, может, хватит? — Джун непонимающе на него хмурится. Джин пялится в ответ с нарастающим удивлением, пока Хосок соревнуется с Тэхеном — кто больше засунет в рот миндаля. Сложно сказать, кто выигрывает. — Я прям вижу это, — фыркает Сокджин, закатывая глаза, и Джун щурится. — Как ты хочешь обидеться на меня. За то, что я обиделся на тебя. Не смей. Чимин ненавидит эту свою особенность, но каждый раз, когда он по велению судьбы вляпывается в массовые посиделки, будь то семья или друзья — хотя, признаться, с последним он нечасто имел дело — Пак больше предпочитает наблюдать и анализировать все замеченное, а не веселиться с остальными. Он смотрит на Хосока и не может определить свое отношение к этому человеку. Раньше все было предельно простым: Хосок — придирчивый придурок, Юнги — пресытившаяся вниманием сучка, а Джун считает, что молчаливость придаст ему шарма, хотя, на самом деле, из-за нее он выглядит довольно глупым. Сейчас же вещи начинают менять облик — Чимин не может до конца понять, что и думать. Нынешняя неуверенность в собственных когда-то непоколебимых постулатах заставляет его злиться и чувствовать, будто он балансирует на льдине посреди океана, охваченного штормом. В конце концов, Хосок и Тэхен не пытаются выяснить, кто же все-таки победил — наверняка не получилось, даже если бы они захотели — и просто истерически смеются с надутых лиц друг друга. С ртами, все еще забитыми орехами до краев. Чонгук бросает, брезгливо морщась: — Омерзительно. Эти двое мгновенно замолкают и поворачиваются к нему лицом. Эдакие высокомерные бурундуки. Чонгук, не в силах сдержать внезапного смеха, сгибается пополам над своей кружкой с кофе. Тэхен напрягает мимические мышцы и пуляет в него одним орешком. Чонгук отфыркивается, кривляясь: — Какой он слюнявый, бу-э! Тэй сдерживает ухмылку, бормоча что-то неразборчивое. Чонгук вопросительно приоткрывает рот: «А?» Пока Тэхен с трудом, но методично пережевывает содержимое своего рта, Чонгук терпеливо ждет. — Я сказал, — Тэхен жеманно вытирает салфеткой рот, и это абсолютно не вяжется с тем, как он выглядел буквально секунду назад. — Будто ты раньше не имел дел с моей слюной. Глаза Чонгука расширяются, а Чимин давит мученический вздох в глубине горла, желая заткнуть себе уши и абстрагироваться от происходящего. — Вы, детки, так не играйте больше, — грозит пальцем Джин, делая вид, что упустил из внимания сказанное не им. — Эти орешки дорого стоят, а вы съели бóльшую их часть, забавляясь. Нам почти ничего не осталось. — Миндаль богат жирами, пищеварение замедляет, — отвечает Хосок, отхлебывая свой чай. — Ты вон лучше бананчика скушай — бананы настроение поднимают! А то из-за Намджун-ни ты как-то совсем посмурнел.

***

Жар. Который рождается в самом сердце и мчится к щекам и кончикам пальцев. Совсем не тот жар, что мог бы понравиться, потому что он чувствует липкость собственной кожи, словно не мылся неделями. Отвратительно. Чимин ненавидит потеть. Хуже этого может быть только изжога. Гребанный Джин-хён. Позакрывал окна и всучил им в руки по одеялу для каждого. «Чтоб не замерзли». В конце марта-то? Когда-нибудь — когда будет уже очень поздно — его безграничная и порой беспощадная забота погубит всех людей, что ему дороги. Если повезет, Чимин сбежит из-под его ладоней прежде, чем это произойдет, и таки сумеет себя спасти. А сейчас ему позарез нужен прохладный душ, так как иначе мерзкое чувство клейкости будет преследовать до самого утра. Сейчас, по ощущениям, поздняя ночь, в комнате начинает немного светлеть, хотя мебель все еще в потемках. Первое, на что у Чимина хватает сил обратить внимание чрез злость на Сокджина и собственное состояние, — лежит он в какой-то неестественной позе. То есть, его конечности не выгнуты под странным углом или еще что-то, столько же пугающее, как в каких-нибудь психоделических ужастиках, но лежит он словно не на плоской поверхности. Хоть и на твердой. В темноте он не может увидеть, что это и сам не понимает, почему его это так заботит — на чем он может еще лежать, кроме пола? Если бы ему вонзалось что-то в живот, было спокойнее бы, ведь это наверняка обычная ложка или конфета, которую он не заметил, когда стелил себе ложу, но это что-то, странное ощущение просто-напросто не дает ему покоя. Пока пытается растормошить выплывающее из дремы тело, он концентрирует внимание на своих ощущениях. А затем Пак чувствует это. Чужое сердцебиение. Прямо под своим подбородком. Паника сковывает все тело, силой прогоняя остатки сонливости, но почему-то Чимин не может прийти в себя и быстренько скатиться с тела под ним. Вместо всего этого он медленно исследует привыкшим к тьме взглядом по белой ткани чужой пижамы и всматривается в лицо. Он должен был догадаться. Все-таки постелить себе кровать рядом с Юнги было очень скоропалительной и плохой идеей. Кому вообще взбрело в голову разместиться всем на полу, чтобы якобы избежать споров за две единственные кровати? Кто бы то ни был, это наверняка было его самым глупым предложением в жизни. Лицо Мина умиротворенное, черты гладкие, почти девственные. Глядя на него, Чимина тянет в слезы. Видеть Юнги таким, чистым и блаженным, — очень-преочень непривычно. Конечно, в особенности потому, что тот лежит под Чимином. О господи, Пак закрывает ладонями глаза, кое-как — через силу — отрываясь пальцами от пылающей кожи под пижамной футболкой Мина. Это одновременно самое прекрасное и ужасное происшествие в его жизни. Ему нужно сползти с Юнги, пока никто не решил сходить в туалет или за водой. Не дай Бог это застанет Хосок, и тогда Чимину несдобровать — насмешки и издевки будут преследовать всю его оставшуюся жизнь. Хотя если дело касается носа Хосока, то Чимин получит свою дозу презрения в любом случае. Удивительно, но несмотря на излишнее тщеславие чувство справедливости в Хосоке развито очень сильно. Может поэтому — после того самого случая в столовой — Джин поменял свое мнение о «главной университетской крысе», как Ким имел привычку называть Чона раньше. Непредвзятость — Сокджин очень дорожил этим качеством человека, хотя сам им не отличался. Сколько крови остыло в ковше ладоней Намджуна, но Джин не мог не питать к нему слабость. Любуясь, как трепетно ерзают зрачки Мина под облитыми лунным светом веками, Чимин убеждает себя, что имеет право пользоваться диковинным случаем и наслаждаться своим положением, в прямом смысле этого слова. Он же каким-то образом оказался верхом на Юнги, и тот, кажется, не особо и против. Кто-то недалеко от Чимина шевелится, выпутываясь из простыней. Пак даже не хочет знать, кто это, он просто спешит скатиться с горячего тела под ним. Но стоит ему начать настойчиво перемещаться в сторону, как крепкая рука Юнги впивается Чимину в поясницу так, что тот даже кратко визжит от внезапности. Проклиная Юнги за то, что он делает всегда очень желанные для Чимина вещи в неподходящий момент, Пак обреченно косится на того, что решил пободрствовать в, если не врут его биологические часы, середине, мать его, ночи. Джин приподнимает сонную голову, улыбается, когда Намджун бурчит, омываемый внезапным потоком прохладного воздуха комнаты, и ласково снимает его руку с себя. Он приподнимается на локтях, Чимин настороженно наблюдает за его действиями, надеясь, что, если он не будет двигаться, Джин не обратит на него — лежащего на Юнги — внимания. Когда взгляд Сокджина падает на него и задерживается, Чимин жмурится в страхе. Спустя две безмолвные секунды Пак открывает глаза и пялится на замершего Джина. Тянется пальцем ко рту, пытаясь показать Джину: «Нет, пожалуйста, просто молчи. Знаю я, знаю, что ты хочешь сказать!» — Какого фига, Чимин-и?.. — возмущенно шепчет Джин. — Ни стыда, ни совести! Мы же тут спим все, как-никак. — Он бегло оглядывается. — Да даже Тэй с Чонгукки спят! А вы этими непотребствами занимаетесь, негодяи. Как это я воспитал тебя таким хулиганом? Чимин, не зная, что сказать, смущенно зарывается носом в яремную впадинку Юнги, тот в ответ сладко причмокивает губами и вздыхает. — Юнги, ты придурок, не делай вид, будто спишь! — шипит Джин, зло хмурясь. — Я рад, что у вас наконец все свершилось, но Бога ради! — Да спит он, — бормочет Чимин, печально отфыркиваясь. — В сознании он бы так не лажанулся. — Ты стебешься надо мной? Да ты же полностью на нем! Не хочу тебя обидеть, но вес-то у тебя немаленький, так что этот лжец не может не задыхаться прямо в этот самый момент! — Джин грозно трясет ладонью. Чимин сердито на него щурится: — Я не знаю, как так оказалось. Я пытался слезть с него, но у меня не получилось. Джин неверяще вздергивает брови: — Ага, да, конечно, звучит очень правдоподобно, — и закатывает глаза. Чимин просто отмахивается, тщетно пытаясь перевести тему, но как, если он, мать его, развалился прямо на упругом теле Мина? Джин прав, в общем-то — он, может, и смотрит на его лицо, но оно буквально в сантиметре от подбородка Юнги, так что взгляд Кима то и дело подает на тело ниже Чимина. Вздыхая, спрашивает Пак: — Зачем ты комнату замуровал, а? Я весь липкий. Джин легко пунцовеет от неверной интерпретации слов. Чимин цокает — и это он-то извращенец? — Вот хоть убей, но теперь я тем более не верю, что все это, — он неопределенно указывает рукой в их сторону, — не имеет никакого подтекста. Пак просто ненавидит свою жизнь. Он может еще сколько угодно заталкивать свои чувства еще глубже, но черт тебя дери, он на полном серьёзе полностью завалился на Мине, и, если тот узнает об этом утром, Чимину придется несладко. — А вы знали, что вероятность пробуждения от шепота посторонних намного больше, чем от звука их обычного тембра? Вот только не это, пожалуйста. Чимин уверен, что Хосок уже долгое время слушает их болтовню — звучит он достаточно бодро, хотя это может быть связано с его хорошо натренированным на интрижки нюхом. В любом из случаев неловкость ситуации неуклонно идет в гору. Чон поворачивается к ним с припухшим от сна лицом и гадко ухмыляется, рассматривая расползшегося по Юнги Чимина. Чувствуя, как горит шея, Чимин откладывает руку Мина подальше от своей спины — комнатный воздух холодит отпечаток ладони на пояснице — и упирается пальцами в одеяло под предплечьем Юнги, медленно съезжая вниз. Пижамные штаны Юнги присползают вниз, ведь Чимин — неловкий пирожок, слишком неуклюжий, чтобы приподнять бедра хотя бы на дюйм. Эту ночь он запомнит надолго. Сахарные пальцы внезапно — опять — вонзаются в его ребра. Движения кривые, но твердые. Задерживая в легких воздух, Пак прыгает шокированным взглядом на лицо напротив. Глаза закрыты, бусины зрачков лихорадочно елозят под веками. Ладонь Мина пересекает позвонки, ногти царапают нежную кожу верхней части бедра Чимина. Пак в страхе распахивает рот, когда его задницу крепко стискивают. Грудной голос Юнги заставляет Пака напрячься его всем телом: — Останься, — Мин тяжело сглатывает, держа веки сцепленными. — Не слушай их. Справа неподалеку охает Джин, прикрывая ухоженной ладонью рот. Хосок едва не на четверть заглатывает пуховую подушку, глуша смех. — Хён, прошу, отпусти меня, — с явным отчаянием молит Чимин. — В твоих снах. — Спит, говоришь? — рявкает Джин, и почти все в комнате начинают ворочаться во сне из-за его громкого возгласа, ворча. Может, если бы Сокджин не думал, что Пак ему лжет, он отнесся к этому более спокойно. — Если ты всех разбудишь и они узнают об этом, о, Джин, поверь мне, ты очень пожалеешь, — цедит с красным от волнения лицом Чимин. Хосок наконец отпускает подушку, выплевывая следом слюнявое перо и трет покрытые слезной пленкой глаза: — «В твоих снах», как он вообще?.. — смех булькает в его глотке, которую Чимину впору вырвать. — Самое угарное то, что Юнги реально спит. — Он тыкает в него ладонью, дескать, «достаточно просто присмотреться». Мин не разлепляет глаз, движения его размашистые, и выглядит он, по правде говоря, так, словно его мучает кошмар. Он просто бредит во сне и, возможно, даже понятия не имеет, что Чимин на нем лежит. Джин переводит на него изумленный взгляд: — Да ты гонишь! Чимин таращится на него в обиде, потому что Джин что, правда поверил Чону на слово? Тому Хосоку, которого знает Чимин? Не самому Паку? Хосок лихорадочно кивает, промакивая указательным пальцем слезы в уголках глаз. — Клянусь, еще немного и меня разорвет от экстаза! Одна из самых лучших вещей, что со мной случалась. Чимин держится из последних сил, чтобы не заорать на Хосока. Окей, этот хрен может стебаться над Паком сколько пожелает, но переманивать на свою сторону его лучших друзей?.. Уж увольте! Чимин грозно тыкает в них пальцем: — Я вас обоих ненавижу. Хорошо, что теперь вы в курсе. Он отворачивает от них голову, позволяя себе остаться лежачим на теле Юнги. Теперь, когда его лучший друг солидарен с чуваком, которого они с Чимином когда-то совместно презирали, а от подколок Хосока ему все равно уже не отделаться, он просто может себе это позволить. Надо же позволять себе хоть что-нибудь иногда. Все еще хихикая, Джин пытается сделать тон строгим: — Но правда, Чимин, лучше бы вам не заниматься тут всякими непотребствами с нами всеми в радиусе двух метров. Пак слепо выставляет средний палец вверх, пока Джин таки идет попить. Хосок счастливо фырчит, а Ким обрызгивает шею Чимина водой из стакана. Так они и засыпают — взбудораженные и усталые.

***

Просыпаясь, Чимин сладко улыбается призрачному голосу Юнги за его спиной, хочет было встать и пожелать доброго утра, уповая на его невнимательность и шанс, что Мин не заметил, что случилось этой ночью. Но постепенно различая слова, Чимин напрягается всем своим вялым телом. — Ты точно уверен, что тебя не наебали? Серьезно, изнасилование девушки — это… — Юнги делает маленькую заминку, очевидно, стараясь корректно выразиться. Голос у него грозный, — ну очень уж слишком. У нас такого еще никогда не происходило — ты сам знаешь все эти культурные ценности, которые мало кто не уважает. Хосок звучит оскорбленно: — Ты думаешь, я бы поверил словам о таком случае, не имея на руках доказательств? — И что же мы имеем? — вся резкость интонации выдает в Юнги желание поскорее разобраться с тем, что произошло. Чимин хочет подорваться с места, чтобы не знать больше, чем уже подслушал, но немеющее тело в ужасе от услышанного отказывается следовать его желаниям. — На рассвете она позвонила мне и позвала на помощь. Я так мчался, что даже на часы не посмотрел, — Хосок останавливается, прочищая горло. — Она выглядела ужасно, клянусь тебе, никогда не видел ее такой подавленной. Хосок еще долго треплется о том, как он был напуган, ошарашен и зол — все сразу — и это заставляет Чимин зажмуриться в ужасе. — Так ты фотографию сделал? Они долго молчат. Наконец, Пак всем своим естеством чувствует, как заламываются брови Юнги, и пытается совладать с дыханием, потому как в такой статичной тишине его будет легко поймать за подслушиванием. — Чего?.. — шипит Хосок. Это первый раз на памяти Чимина, когда Чон звучит так враждебно в разговоре с Мином. — Ты вообще себя слышишь? Какие фотографии? Да она молила о помощи! Мог бы я достать телефон вместо того, чтобы как можно скорее унести ее в общежитие, пока, не дай Бог, ее никто не увидел? — Тон помягче, пожалуйста, — рявкает Юнги и, спохватившись, шагает узнать, не проснулся ли Чимин. (Пак надеется, веки не дрожат.) — Будто сделать один снимок — великое дело. — Так, ладно, — вздыхает Хосок. — Ты просто, видимо, до сих пор не понимаешь, что произошло. Изнасиловали. Девушку. — Ага и?.. — голос Мина острит насмешкой. — А, это всё? Я уж думал, что правда что-то упустил. — И как у тебя получается реагировать так легко? — пораженно. — Хосок, мы оба сталкиваемся с насилием каждый день. — Слова так и пышут недовольством. — Как насчет насилия над парнями? Ты уже даже глазом не мигаешь при упоминании об этом, почему тогда я должен трепетать при новостях о девушке? — Это совершенно разные вещи. Она не могла себя защитить. — Да что ты говоришь. Мне больно это признавать, но многие девушки умнее нас, парней, тем более, той недотепы, с которым она встречалась по сей день. — Само собой. — Само собой, — едко бросает Мин. — Тогда потрудись объяснить, как она позволила себе оказаться в такой ситуации? Ты ведь узнал у нее? — Юнги, сладкий, — он наверняка щиплет уголки глаз указательным и большим пальцами, — неужели не ясно, что это было бы весьма некорректно с моей стороны? — Все то время, пока ты нес ее до общаги, вы просто молчали? Что ты вообще тогда там делал? Томно вздыхал? — Она рыдала взахлеб! — пыхтит Хосок. — Ей было больно! — Тогда у нас нет доказательств. Я не возьмусь за это дело, — холодно бросает Юнги и, кажется, намеревается покинуть комнату. — У меня остался ее звонок в телефонном журнале, — вставляет Чон таким тоном, словно пытается реабилитироваться. — Поздравляю, — хмыкает Юнги. — Этого недостаточно. — Разве? И зачем ей звонить мне в, — по шуршанию ткани может статься, Хосок достается телефон, — пять утра? — Откуда у нее вообще твой номер? — настороженно спрашивает Мин. — У всего кампуса есть мой номер. На случай непредвиденных проблем, назовем это так, — цокает Хосок. Затем наступает очень долгое странное молчание, которое Чимин не может понять, и Хосок рявкает: — Что? — Просто, если ты на нее запал, что объясняет твою… — Нет. — …неадекватную реакцию, тогда тебе лучше сразу мне в этом признаться. — Закроем эту тему. — Серьезно, Хосок, тогда у нас нет оснований созывать подмогу. — Я займусь сбором всех, кто понадобится. Как и всегда, — цокает Хосок, явно перескакивая через тему. — Когда это я заставлял тебя всех убалтывать? Ты же слишком плох в этом. — Не в этом суть, — быстро вставляет Юнги, будто Хосок не прав. — Чувак, как ты собираешься преподнести им такое? «Тэян изнасиловал свою девушку. И хоть у меня нет пруфов, но нам позарез нужно отпиздить его». Это чушь, никто не купится на подобное дерьмо. Все скинут это на зависть. У тебя не получится собрать и десяти человек. — Мне даже обидно, что ты так не уверен во мне. Чимин все еще дышит через раз, а они уже перешли на смешки и подначки. То, с какой легкостью они переступают через этот абсурд и ужас, на самом деле, немного пугает. Пак не может поверить, насколько он был наивен. То есть, ну, конечно, когда он разговаривал с Юнги о проблеме Намджуна, он уже знал о том, какими темными делами занимается андеграунд. Но это было таким далеким и расплывчатым, что, как сейчас стало ясно, не казалось ему априори возможным. Пак считал это просто ребячеством, что они из ничего раздувают огромную драму от скуки, но, мать честная. Изнасилование. Об этом даже подумать больно. Чимин силится не спрятать в ладонях лицо. — Нужно не забывать, что Тэян — кореш Джиёна. — Несмотря на показное пренебрежение, в голосе Хосока проскальзывает опаска. — Могу поспорить — первым, к кому обратится Тэян, будет именно он, а из-за этой коротышки у нас могут быть серьезные проблемы. — Джиён постоянно выплывает из разборок лишь потому, что у него всегда в рукаве есть козырь. И связка цепей с псами на другом конце повода. Чимин немного хмурится прежде, чем может себя остановить — о ком бы они не говорили, он, явно, крупная шишка, но Пак понятия не имеет, о ком идет речь. Значит, этот парень не из универа. — У меня есть, чем ему отплатить, — задумчиво бормочет Хосок через некоторое время и посмеивается. — Но думаю, что если я воспользуюсь этим, то потом наживу себе кучу проблем. И свое имя в его черном списке. И твое тоже, наверняка. — Ну, я захвачу Мино, за ним, гляди, и Бобби со своей шайкой подтянется. Может, еще кого получится привести. — Бобби может и подсобит, он-то легок на подъем, но Ханбин за ним вряд ли увяжется. — Это вообще кто? — безэмоционально спрашивает Юнги. — Ты бы знал, если чаще выступал, — недовольно произносит Чон. — Он недавно в тусовке, зеленый совсем, милый мальчишка, но с мозгами. Соль в том, что он крепко связан с Джиёном. Он даже под его опекой, насколько я знаю. — Не велика потеря, — ничего не выражающим тоном отвечает Юнги и садится на постель, кажется, Тэхена. Пружины скрепят под его весом. — Ну, вообще-то, за ним бы подтянулось достаточно народу. А если мы упустим его, то Джиён тут же перетянет себе. — Тебе не нужно мое одобрение. Получится зацепить — приводи, нет — обойдемся и без него. Младшенького я приведу и Намджуна тоже захвачу, вот здесь он нам точно понадобится. — Смотри в оба, а то Джин-хён на тебя уже закусил. Не думаю, что теперь он отпустит мелкого. Чонгук и сам наверняка не захочет — Тэй на него и так слишком бесится. О Намджуне я уж молчу. И сразу говорю, занимаешься ими ты, окей? — Что такое? Боишься подпортить отношения со своим новым приятелем? Так трогательно, — дразнится Юнги. — Захлопнись. — Все еще не понимаю, как ты смог забыть то, что он говорил о тебе. Прямо в лицо. Я до сих пор готов располосовать его мордашку. — А я и не забыл. Из-за моей славы в университете никто не может быть непредвзятым ко мне. — Хосок пожимает плечами. — Теперь, когда мы пообщались, он знает, что, — он запинается, — я не такой, каким меня видят. Да и я его хорошо понимаю: к твоему мальчишке я тоже сначала был крайне скептичен, а сейчас… в целом, терпимо. Правда, он меня, кажется, до сих пор на дух не переносит. — Они с Юнги посмеиваются в кулаки, и позже Хосок продолжает. — Вообще, если мы возьмем с собой Мино, на сторону Джиёна в ту же секунду прыгнет Зико. — О, я знаком с Зико-хёном. — Ага, его, вроде, знает каждый. Крутой чувак, ничего не скажешь, но уж больно ребенок для своих лет, тебе не кажется? — Я не так близко знаком, если ты об этом. И что у него там с Мино? — Без понятия. — Разводит руки Хосок. — Они только друг с другом и диссятся. И если раньше это было забавно, то сейчас уже начинает надоедать. Хотя, семью, вроде, не трогали еще — может, не все так плохо. — В любом случае, если дело дойдет до потасовки, то Мино будет более ценен. — Не если, а когда. — Они движутся к двери. — А девчонка-то тебя крепко за яйца взяла, — усмехаясь, тянет Мин. — Кто бы говорил, козел, — пихает его Хосок, и они выходит в коридор, притворяя дверь. Чимин взлетает с простыни, стягивающей его лодыжки. Тяжело дышит, упершись безумным взглядом в пол. Он не ребенок, который думает, что радуга — обычное дело, но даже при этом не готов к таким вещам. Господи, он подавал документы в это место не для того, чтобы бояться читать книгу в сквере, что находится на приличном расстоянии от общаги. И где, если что вдруг, будет трудно спрятаться. Он хочет чувствовать себя в безопасности, но как это возможно теперь, когда он стал свидетелем этого разговора. А Намджун им зачем? Только если не для… Дверь тихо скрипит и отворяется вновь. — Тогда не жди меня, ясно? Без тебя обойдусь, — бурчит Юнги. — Придурок. Чимин прожигает его лицо взглядом. Конечно же, предусмотрительно вести очень личный разговор в комнате, а не в коридоре, когда кто угодно может вас подслушать, но Боже. Неужели эта ответственность не могла выпасть на какого-нибудь не-Чимина? Юнги замирает, встречаясь взглядом с Паком, волосы которого беспокойно взъерошены, а глаза горят испугом, — не догадаться, что он все слышал, может только идиот. Мин щелкает замком двери за спиной, сжимает челюсти. Чимин упрямо выпрямляется под тяжелым взглядом, неотрывно следя за насупившимся лицом перед ним.

***

Когда Юнги входит в комнату, он смотрит Чимину в глаза так, словно не ожидал его здесь увидеть. Может, Паку и «не стоит лезть во многие вещи», но тогда и Юнги должен видеть границы, за которые нельзя переступать. Вот эта, дверь между его комнатой и коридором, — одна из них. Неудивительно, что Мин, вероятно, заглянул не к нему. Конечно, после последнего разговора, что у них был, Юнги наверняка вообще не хочет с ним разговаривать. Ясно как день, что это обоюдное желание. Скоро по лицу Юнги будет понятно, на кого именно тот смотрит. Сахарный взгляд тут же прыгает на чиминовы бедра. Выходной день, он хотел по максимуму отдохнуть в своих любимых истертых пижамных штанах с выцветшим принтом из множества лиц Капитана Америки, что не подлежит осуждению или насмешкам. Если Юнги хоть пикнет в сторону штанишек Чимина, Пак выдавит ему глазные яблоки. Он зарывается носом в книгу, ненавидя себя за то, что теперь ни одной строчки не может разобрать. Чимин сразу жалеет, что тогда просто ушел, стыдливо опустив голову, ведь сейчас его распирает от желания дать отпор и высказаться. А ведь удивительный рот Юнги еще даже не раскрылся ни разу. — О, Юнги-хён, приветики, — мягко произносит Чонгук с соседней постели. Он уже явно чувствует себя лучше, то есть, они с Тэхёном (важное уточнение!) чувствуют себя лучше. Нет больше грузных лиц и отсутствия ясности во взгляде, но они все еще осторожничают, будто боятся, что может что-то пойти не так. Чимин считает, что они зря себя сдерживают, потому как всё, что может выйти из-под контроля, так или иначе выйдет. Это любовь. Нет никаких гарантий, да и чем дольше медлить — тем велика вероятность все проебать. — Привет, золотой Чонгук-и, — слащаво тянет Мин. Что и требовалось доказать — с ним даже не здороваются. Так по-взрослому, ага. Пак закатывает глаза. — Может, нам стоит выйти поговорить? — осторожно тянет Чон. Периферическим зрением Чимин улавливает, как тот немного свешивается со своей кровати, пялясь на Юнги снизу вверх. — Незачем. Он все знает, — пренебрежительно выплевывает Мин, Чимин зыркает на него поверх книги. — Так еще и понимает, что здесь что-то не чисто, — язвит, не сдержавшись, Чимин в ответ. — Вот это да! Такие идиоты, как вы, просто привыкли стремглав бросаться в бой, не рассудив, что да как. — Это не твоего ума дело, Чимин, — рявкает Юнги, как и двумя днями ранее. — Не лезь туда, куда тебя не просят. Не дорос еще. Чимин надувается от возмущения, захлопывая книгу. Чонгук любит дразнить его, как и все остальные, да и сейчас Чимин стоит на прогнувшемся матрасе с руками в боках, что, вероятно, выглядит забавно, но Чон опасливо вжимает голову в плечи и не издает и звука, пока Чимин вбирает в легкие больше воздуха. — Какого черта, Юнги! — цедит Чимин, в тайне ликуя, что со своего положения смотрит на Юнги свысока. Он тычет ладошкой в Чонгука. — Я старше него. — Ты знаешь, что речь не об этом. Я всегда беру его с собой, потому что он умеет мыслить хладнокровно. В отличие от тебя. — Говорю тебе, придурок, это подстава. Я чувствую, что что-то не так. Но не хочу туда идти не потому, что боюсь. — Ну да, конечно, — невпечатленно цокает Юнги в ответ. — Если хочешь знать, тебе не нужно туда идти. Я бы даже сказал, тебе запрещено там быть! — Ты мне не указ, ясно? Ежели захочу, пойду. Да, решено: я иду. — Удивительное ребячество, но видеть нахохлившегося Юнги — одно удовольствие, ей-богу. — Ты ж сам сначала не верил истории Хосока насчет всего этого ужаса с изнасилованием. — (Чонгук молчаливо вздрагивает немного позади Юнги.) — Откуда взялась эта непоколебимость? — Она у меня с рождения, Чимин, — отрезает Юнги. — Я пересмотрел свои взгляды. Хосок не ошибается, я доверяю ему, как себе. Чимин сокрушенно качает головой, зарываясь пальцами в волосы. Внезапно на него накатывает осознание. Ему все равно, пойдет ли Намджун или Хосок, прежде всего, его выворачивает от мысли, что Юнги может вернуться с разбитым лицом и сломанной конечностью. Ощущение того, что что-то действительно не сходится, есть, но так яро стоит он на своем не из-за него. Ему нельзя дать Юнги пойти туда. Предчувствие — лишь еще одна причина не сдаваться. Что-то отражается на его лице, быть может, безоговорочная потребность в целостном Юнги, что заставляет гримасу Чонгука у противоположной стены вытянуться, а глаза округлиться. Юнги же этого взгляда, может, и не замечает даже — привык уже.

***

— С каких это пор мы берем с собой на важное дело кого попало? — недовольно морщится Хосок, глядя на Чимина поверх плеча Юнги. — С тех самых, когда разучились собирать доказательства, — резко отвечает Джин, Хосок мгновенно оборачивается к нему лицом. «Джин хорош, очень хорош, и он мой друг, выкуси!» — мысленно злорадствует Чимин. Пак надеется, что Чон почувствует спиной его взгляд, полный презрения и насмешки. — Скоро и Тэхена с собой за ручку водить будем, — раздражается Хосок, — будто нам больше заняться нечем, кроме того, чтобы печься о сохранности этих детей. У Чимина аж язык зудит от желания напомнить ему, кто именно соревновался с Тэем в набивании рта орехами. — Раз такой смелый — иди и скажи тоже самое в присутствии Чонгука, — отзывается Джин, цепляясь за рукав Намджуна рядом. — Даже интересно, как быстро он тебе голову открутит. Пока они впятером идут к месту, где должны подцепить остальных, Хосок бурчит себе под нос, злясь сразу на весь мир в целом. Измученному известием о девушке, ему даже не хватало сил поддразнить Чимина о «ночном происшествии». Чимин и Юнги идут рука об руку, но отказываются даже смотреть друг на друга. Идиотский Юнги до последнего стоял на том, чтобы не брать Чимина с собой, когда Джин подошел к нему и поставил в известность: и он, и Пак идут с ними. Идиотский Юнги наорал на Сокджина, что если что-то произойдет, то не будет на его, Мина, совести. Что он заебался отвечать за хуйню, которую творит не он. Идиотский Юнги только что сжал пухлую ладошку Чимина в своей руке со словами «это для безопасности: чтобы Джиён знал, что ты под защитой, и на случай чего не думал, что ты будешь легкой мишенью», даже не взглянув на Пака. Несказанное: «ведь ты недостаточно хорош, чтобы быть здесь с нами» — сжимает легкие. Наконец они подходят к шумной компании друзей у угла здания библиотеки. Три парня, все жилистые и в темной одежде, глаз не видно за улыбками. Тот, что помощнее, третий, смеется над пантомимой самого подвижного и низкого (Чимин не удивится, если на самом деле этот низкий выше него как минимум на голову) из них, но, когда Хосок и все остальные позади него подходят к ним, эта улыбка немедленно сползает с овального лица. «Низкий» выкрикивает приветствие в лицо Хосока, запрыгивая на него с ногами, а два других поочередно вежливо кланяются каждому из них пятерых позади своего гиперактивного друга. — Слезь с меня, Бобби, — скавчит Хосок, отворачивая лицо, пока Бобби тычет пальцем ему в щеку. Бобби слезает с Чона и прыгает ближе к ним, Юнги отшатывается, очевидно, не желая быть очередной жертвой агрессивных обнимашек. Бобби почтительно кланяется Намджуну и Юнги с вежливым и тихим «хёны», Джин отзеркаливает поклон, хотя с ним фактически-то и не поздоровались, а потом Бобби натыкается взглядом на Чимина. Он энергично тычет в него пальцем: — Я знаю тебя. Ты Чимин. Чимин счастливо улыбается ему, недоумевая, чем он таким известен: — Я тебя тоже. Ты Бобби. Бобби округляет глаза: — Откуда? Откуда ты меня знаешь? Тебе кто-то говорил обо мне? Юнги закатывает глаза, отворачиваясь; да Хосок сам назвал тебя по имени секунд десять назад, идиот. — Мино, Ханбин, — кивает Хосок парням. — Спасибо, что поддержали нас, — он поворачивается к парню с лицом поострее. — Разве ты не наживешь себе этим проблем, Ханбин-ши? Сто процентов — Джиён-хён будет очень зол. — В таких вещах важно поступать так, как велит чувство справедливости, — отвечает без заминки ему Ханбин, и Чимин ругает себя, что был так предвзят: эти большие глаза и вытянутое тело заставляют думать, что их обладатель может быть полезен только силой. — Я в отличие от Джиён-хёна уделяю привязанности не так много значения. — То есть ты бы не вступился за меня вдруг что? — играет бровями Бобби, закидывая руку Чимину на плечи. — Вдруг что — вступился бы, потому что ты не насильник, — серьезно отвечает Ханбин, пока они заходят все глубже и глубже в сквер. Бобби просто закатывает глаза, весело произнося: «Откуда ты знаешь? Всё может быть». Хосок вопросительно-недовольно оглядывается на него, а Ханбин начинает долгую нравоучительную речь словами «вообще-то, такие вещи не происходят по воле случая». Бобби пропускает тираду друга мимо ушей, хотя Ханбин и сам пялится в землю, бормоча слова словно для себя самого. Бобби — настоящий заводила, душа компании. Чимин жмурится в недовольстве — уж слишком этот парень солнечный. Пак считает, что людям со «слишком» нельзя доверять. В этом столетии еще не было и человека, который не сказал бы Чимину, что он слишком милый. Намджун привлекает Бобби к себе за плечо, спрашивает, как там дела с баттлами, и тут же добавляет: «У тебя большое будущее, дорогой мой». Бобби ему лучезарно улыбается, Намджун треплет его по волосам. Ким Намджун, который любит прикосновения, только если дело касается Джина. Юнги по левую сторону Чимина осторожно косится на Мино. — Чего ты такой смурной в последнее время ходишь? Мино ему не отвечает, многозначительно закатывает глаза с видом «ты себя что, мамой моей вообразил?»; Юнги сам по себе не доёбчивый человек, он-то на самого себя иногда болт забивает, что тут уж о других говорить, но тут он вдруг хмурится и настойчиво продолжает: — Мне не нравится, какое на тебя влияние имеет Зико. Ты взрослый человек и должен понимать, что он просто играется. Не воспринимай его издёвки так близко к сердцу. — Господи, да какое вам всем вообще дело? — рявкает Мино в ответ, Юнги мгновенно ощетинивается. — Я и без вас в курсе, что за птица этот Зико. Не нужны мне все эти наставления — мне, может, даже и приятно, что такой опытный и уважаемый, — презрительно выплевывает он, — рэпер, вроде него, недолюбливает меня. Мино бросает мимолетный взгляд, Юнги его игнорирует, обиженно опустив плечи. Чимин злобно таращится на Мино, который мгновенно начинает жалеть о собственной грубости в ответ на почти очевидную заботу, и жмется к Мину плечом, заглядывая ему в глаза и поглаживая большим (по размеру который недостает даже до минова мизинца) пальцем сахарную кожу тыльной стороны чужой ладони. «Возможно, я уже не так уж зол на него за те слова, сказанные мне сначала в комнате Джина и Тэ,.. а потом и в моей собственной» — думает Чимин, улавливая фантомную ухмылку на тонких губах. — Может, мое состояние вовсе и не от Зико зависит, — недовольно бросает Мино. Это и близко не похоже на извинение за свою вспыльчивость, но Чимин надеется, Юнги понимает, что именно это и имеется в виду. — Тебе нельзя зацикливаться на диссах, понимаешь? Диссы воспринимаются аудиторией серьезно, только когда они написаны кем-то с верхних ступеней. Сейчас ты в низах, мой милый Мино, — терпеливо объясняет Юнги. Мино скрещивает руки в унижении. — Тебе нужно перейти на что-то серьезное, пока тебя не нарекли шавкой у его ног. Вот поднимешься и тогда валяй этого пижона в дерьме столько, сколько душе угодно. Мино озадаченно хмурится: — Я слышал, вы с ним хорошие приятели. — Так и есть. — Тогда почему ты так о нем отзываешься? Он и старше тебя, насколько я знаю. — Потому что за Зико постепенно начинает увиваться репутация рэпера, втаптывающего перспективных новичков в грязь, что, ну, знаешь, правда по большей части, и мне это не по душе. Поговаривают, что это он из чистого страха за свою задницу. — Кстати, да, — задумчиво бормочет Мино. — Он же недавно дисснул Ханбина. — Подождите, но разве Ханбин не под крылом Джиёна? — ляпает Чимин, не дав себе отчета. Юнги в тот же момент поворачивается к нему лицом. — Как Зико может вставать на сторону Джиёна, перед этим задиссив его любимчика Ханбина? Мин пялится на него со смесью изумления и нежности. Пак багровеет и шепчет: «Что?» — Зико что, тоже участвует в переговорах? — злится Мино. Ему приходится несколько раз гаркнуть: «Юнги!», прежде чем Мин все-таки отвлекается и обращает на него внимание. — Серьезно, Юнги-хён? — Ты смотри, какой возмущенный! Будто сам тут же не помчался бы на нашу сторону, узнав, что в компании Джиёна теперь и Зико. Тебе только дай повод ему насолить. Это у вас прелюдия такая, не понимаю. Мино снова закатывает глаза, видимо, от того, что Юнги прав на самом-то деле. Он смотрит строго перед собой, но в одно мгновение его лицо черствеет до неузнаваемости. Чимин оглядывается и видит перед собой небольшую кучку людей у стены здания, не имеющей окон. Юнги стискивает пальцами его руку и немного заводит ее себе за спину. Внезапно маленькое сердечко Чимина начинает колотиться пугающе сильно. Он знает, что лишний здесь. Знает, что Джин уже раньше заявлялся на такие мероприятия и потому Хосок без особых возражений принял его присутствие. Джин умеет дергать за ниточки и за словом в карман не полезет, а Чимин глупая малютка, напросившаяся прийти. Сейчас, когда он уже растерял всю протестантскую браваду, ничего не остается кроме как стоять столбом, едва чувствуя немеющий язык. Парень с чертами лица американца приветственно кланяется Хосоку. — Хосок-ши. — Сынри-хён. Этому парню, Сынри, и двадцати пяти не дашь на лицо, но в глазах такая усталость и потрепанность, словно уже ничего в жизни не сможет удивить его. Он улыбается Чону по-дружески откровенно и неохотно отшагивает назад, вглубь толпы. Лицо Хосока нечитабельно застывает. По рукам Чимина почему-то проносится скопище мурашек. — Вы только посмотрите — малышей, значит, привели, — насмешливо тянет парень в шаге от Сынри, потупившего глаза. Ни на секунду тот не задерживает взгляд на Чимине, настойчиво пялясь на Ханбина и Мино. — И зачем вам такая обуза, а, Юнги-ши? Юнги ухмыляется с «ну зачем же ты так?» видом. — Малышей? — цедит Мино. — Да я тебя едва ли не на голову выше! А, так значит вот тот самый Зико, умозаключает Чимин, тот Зико, что в мгновение оказывается немного слишком близко к лицу Мино. — На голову, говоришь? — хмыкает Зико, вызывающе заглядывая в глаза напротив. В самом деле Мино выше, в лучшем случае, на сантиметр. — И будь добр, обращайся формально. Я твой хён, как-никак. — Да какой ты мне хён, — клацает зубами Мино. — Черт тебя дери, Зико, я не собираюсь снова вытаскивать тебя из кучи дерьма, в которую ты постоянно зарываешься в приступе спермотоксикоза. Парень позади Зико почти одного роста с Чимином, миниатюрный и гладколицый. Одежда на нем порванная, неаккуратно заштопанная и больше нужного размера на два, но, что странно, лоск ее ткани наводит на мысль, что она стоит больших, очень больших денег. Мино неохотно кланяется этому человеку так же почтительно, как и Бобби — Намджуну. Ханбин вторит ему с «Джиён-хён», его окидывают колким взором, но вежливо отвечают. По сути-то, Джиён во всей этой своей дизайнерской одежде не производит должного эффекта «главаря», но взгляд. О, этот взгляд! Пронимающий до костей в своей гипнотической синеве. Линзы, решает Чимин, видать, старался, выбирал, чтобы напустить побóле драматичности. Быть может, истерика неподалеку проходит, но Чимина вдруг пробивает на смех. Он держится молодцом, молчит, ака удав, но, если он сейчас же не прыснет слюной, тогда прыснут слезы. Пак даже не знает, что в его положении хуже. Джиён продолжает отвешивать поклоны буквально каждому из них с одинаковой почтительностью. Это вызывает некоторое уважение. Предрассудок о том, что Джиён — обычный зажравшийся мудак, рассеивается среди зеленеющей листвы над головой Пака. Чим понятия не имеет, почему Юнги с Хосоком так презрительно отзывались о нем. Может, это только пока. — Здравствуй, Чимин, — так же низко, как и всем остальным, кланяется ему Джиён. Пак поспешно отвечает тем же. — Наслышан о тебе. — Если ты закончил с этой жеманной вежливостью, предлагаю тебе поскорее перечислять причины якобы невиновности твоего друга, чтобы мы сейчас же не начали начищать вам рожи. — Хосок нетерпеливо притоптывает ногой. — О, и да, приветик, Тэян, так здорово, что ты отсиживаешься за спинами людей Джиёна, вместо того, чтобы перестать ссать и таки поприветствовать нас всех. Мы ведь дали тебе шанс оправдать себя, не стали отлавливать по углам и вводить в кому — ты должен быть благодарен, тебе так не кажется? — Лично мне кажется, что прежде всего тебе следует сменить тон, — холодно отрезает Джиён. — Нас больше. И мы опытнее, так что ты хочешь не хочешь, но нас выслушаешь. Намджун насмешливо фыркает. Чимин знает: в нем достаточно ярости, чтобы уложить их всех в одиночку. Не стоит быть таким самоуверенным, когда напротив — Джун. Даже Джиёну. — Факт остается фактом: девушка изнасилована, и чем же вы можете отбиться? — Ханбин скрещивает руки на груди. — Насколько я знаю, она отказалась идти в полицию до тех пор, пока с нами не разберетесь вы, — с хитрым прищуром тянет Джиён. — И что? — моментально откликается Джин. — Это стандартная процедура — прежде дела решает андеграунд, а уж потом подключают копов. — И конечно же, эта девка в курсе об этом, — то ли спрашивает, то ли насмехается Джиён. Хосок рычит на него, перебивая: «Следи за языком». — К тому моменту, как мы закончим, она успеет восстановиться. То есть, — он намеренно поправляет себя, — успела бы, если бы изнасилование на самом деле было. — Некоторые повреждения все равно останутся, — скучающим тоном говорит Юнги, — и, поверь мне на слово, их будет достаточно. — Само собой, будут, ведь она далеко не девственница, — внезапно вклинивается Сынри, рассматривая собственные ногти. Хосок с неверием поднимает на него взгляд: «Быть такого не может». — Я порылся в архиве сплетен и доверительных бесед на моей памяти, и да, — он кивает Хосоку, — это на самом деле так. Я могу назвать, по крайней мере, трёх людей, в постели которых она побывала. Но не буду, сам знаешь, грязное белье и все такое. — Я был не в курсе. «Но ведь Хосок в курсе обо всем» — думает Чимин. Похоже на то, что он действительно был прав — что-то с этой девушкой нечисто, но удовлетворения от осознания собственной правоты нет, все его нутро кричит о том, что ни к чему хорошему это не приведет. Они ошиблись, распоряжались ложной информацией, и сейчас, если Джиён достаточно умен, он ухватится за возможность выкарабкаться из обвинений насчет их прокола. Вернее, ему-то и не нужно выкарабкиваться, Джиён никаким образом не связан с произошедшим. Только если не считать, что он друг человека, который и является причиной этих переговоров. Друг человека, который стоит в середине толпы, огороженный от взглядов Юнги и Хосока спинами друзей Джиёна. Масштаб его трусости поразителен. Джиён продолжает говорить своим ровным монотонным голосом, которым в самый раз лекции по философии вести. Чимин наблюдает за выражением лица Хосока, медленно и статично буреющим — очевидно, они все не уйдут отсюда без пошатнувшейся гордости. Глубоко внутри плетется клубок волнения, заставляющий грудную клетку периодически расширяться до невероятных размеров. Пак никогда не страдал паническими атаками, но, кажется, все еще впереди. — Я видел, как она была раздавлена. Никогда в жизни я не забуду ее выражение лица, эту безысходность, — вкрадчиво поясняет Хосок. — И вы хотите убедить меня, что все это было подделкой? — Прежде всего, у тебя нет никаких доказательств того, как она выглядела, — грубо обрывает его Сынри, но, удивительно, Хосок словно бы успокаивается. — Твои «уточнения» состоят из одних эмоции и ни единой реальной детали. Ты говоришь насчет выражения лица, хорошо, допустим, но что насчет телесных повреждений? — Я не знаю, на ней было достаточно много одежды, — хмурится Хосок. — Замечательно, — тянет Сынри, — значит, одежда была на ней. Чимин закусывает губу, опуская веки. Напряжение возрастает, как внутри, так и вокруг него. Юнги оглядывается на него, дважды мягко моргает, перекладывает ладонь Чимина в свою левую руку, а правую кладет ему на талию, слегка просовывая пальцы под пояс брюк, и почти полностью заводя себе за спину. Козлина, мысленно цедит Чимин и пялится на белоснежные волосы на чужом затылке под оглушающий шум в ушах. — Сучка взбесилась из-за того, что Тэян, с его-то феноменальным наследством, не спешил делать ей предложение, — едко продолжает Джиён по скрип челюстей Чона, — и продолжал погуливать на стороне. В итоге после нескольких месяцев воздержания от секса с каждым встречным поперечным она плюнула на купюры в заднице Тэяна и на него самого и решила в отместку натравить на него кого-нибудь достаточно влиятельного. — Джиён немного откидывают голову назад — создается иллюзия, что он на всех смотрит свысока. Кажется, вовсе и не иллюзия. — Ты, Хосок-и, влиятельный, ничего не скажешь, но зеленый еще. Умница-девушка сразу смекнула, что тебя будет легко обвести вокруг пальца. По лицу Сынри видно, что с Джиёном он в полном согласии, но что-то в его позе проскальзывает такое, отчего Чимин хмурится. Это что-то очень похоже на сожаление. Сынри защищает Джиёна, в то время как весь его вид выражает особое нежелание вообще здесь находиться, тепло смотрит Хосоку в глаза, но продолжает втаптывать его в грязь каждым своим словом. Зико обсматривает Чимина с головы до ног, и когда Пак таки решается поднять на него взгляд, ему приветливо, одобрительно улыбаются, будто он видит проволоку, связывающую Чимина с Юнги за запястья. И очевидно, он едва сдерживается, чтобы не плюнуть Мино в лицо. Тому Мино, который заодно с Юнги. Друзья стоят на разных берегах, отстаивают то, в чем уверены, но остаются — или просто делают вид? — друзьями. — Неудивительно, что на такие дерьмовые аргументы купился только молодняк. — Отрезал бы кто тебе язык, Зико, — шипит Мино. — Он прав, — рявкает Джиён, — вы просто маленькие идиоты, клюнувшие на эти недо-доказательства. Хотя наверняка большинство из вас даже понятия не имеет, что толком произошло-то, бросились в это с головой, только лишь желая поучаствовать в делах взрослых. Он хочет сказать что-то еще, может, свое никому не нужное мнение насчет того, кого Хосоку можно брать на такие дружеские встречи, а кого нет, но осекается посреди вдоха. Линия его челюсти внезапно ярко выражается, а глаза загораются чистейшей злобой. — Что ты здесь делаешь? Из-за спины Хосока выходит мужчина, которого прежде Чимин никогда не видел. На самом деле, он наверняка достаточно молодой, но немного вытянутое лицо, рассеченное скулами, и рост под метра два делает его похожим на человека, только что сошедшего с ковровой дорожки. Пак понятия не имеет, как этот человек здесь оказался и смог остаться незамеченным со своими-то пропорциями. — Пришел вот поддержать молодежь, — низко отзывается мужчина. Чимин вдруг вспоминает слова Хосока тогда, ранним утром, насчет особого человека, козыря в рукаве, за которого Джиён наверняка открутит Хосоку голову. Чем же этот мужчина таким особенен, что поза Джиёна внезапно стала такой враждебной? — Тебе, блять, было на чистом корейском сказано, чтобы ты не позволял всяким подросткам сесть себе на уши. Неужели это настолько невыполнимо, Сынхён-и? — Цедит Джиён. Хосок довольно скалится со своего места, хотя еще пару мгновений назад выглядел, как проигравший. Сынхён уверенно подходит к Джиёну, останавливаясь в полуметре от него, расставив ноги на ширине плеч в непоколебимой манере. Джиёну приходится очень сильно задрать голову, чтобы смотреть тому глаза в глаза. Сынри позади Джиёна обеспокоенно сжимает губы и делает шаг вперед. Чон подступает к Сынхёну. Они, Хосок и Сынри, долгие секунды пялятся друг на друга, не желая отступать. Сынри разочарованно качает головой, отворачивая от друга лицо. Чон стискивает челюсти. «Господи, какая драма», — тихо цокает рядом с Паком Намджун. Удивительно, но он не выглядит так, будто разрывается на части от желания начистить морду всем встречным-поперечным. Насколько известно, у Намджуна постоянный зуд в кулаках, но сейчас он смиренно ждет с насмешливой миной. Не исключено, в этом есть некоторая заслуга Джина, растирающего его костяшки своими изящными пальцами. Но конечно, Чимин может ошибаться. — Отзови своих людей, — невозмутимо говорит Сынхён. — Девушка была изнасилована, Джиён-ни, такие вещи не могут остаться безнаказанными. Отзови людей и позволь Хосоку сделать то, что необходимо. Джиён смотрит на него из-под опущенных век, скрестив руки на груди и притоптывая выставленной вперед ногой. — Нет. — Такое ведь происходит не впервые, кому, как не мне, знать, верно? — Язвит Сынхён, но немедленно серьёзнеет. — Хватит тебе постоянно прикрывать его своей спиной. Рано или поздно он вонзит в нее нож. — Может, мне и тебя тогда стоит опасаться? — гадко тянет Джиён. Сынхён опускает взгляд, прикусывая щеку. Никто не уточняет, но даже тот факт, что он находится здесь в этот самый момент — сродни предательству в некотором роде. Но правда, Чимин понятия не имеет, какой это имеет смысл. Сынхён встал на противоположную от Джиёна сторону? Не только они вдвоем в такой ситуации, в общем-то. Так себе причина. — Не нужно было тебе этого делать, Хосок, видит Бог, не нужно было приводить его сюда, — цыкает Джиён, по горло полный неприязни. — Я хотел разойтись приятелями, но, видно, не сегодня. И никогда впредь. Хосок закатывает глаза: — Я хочу избить Тэяна за изнасилованную девушку, а ты меня — за то, что я привел твою маленькую слабость на переговоры. У каждого свои приоритеты, да? — Изнасилования не было, — рычит Джиён. — Ладно-ладно, Хосок-и, ты сам напросился. Теперь — на цыпочках вдоль стен. И не забывай оглядываться. В ужасе от сказанного и стали в чужом голосе, Чимин впивается пальцами в бок Юнги. Тот сквозь зубы втягивает воздух. Джиён мрачно оглядывает его и цепляется взглядом за кусочек Чимина, выглядывающий из-за Мина. Намджун шагает влево, загораживая собой Пака еще сильнее, Юнги мимолетом благодарно зыркает на него. — Вы посмотрите на это, — ухмыляется Джиён, — местная Бэлла Свон. Не трону я его, Юнги, не истери. Не виноват же он, что у друга его друзей инстинкт самосохранения внезапно отказал, — он постукивает пальцами по острому подбородку, пока Сынхён внимательно за ним следит. — Хотя вообще-то, я мог бы, чтобы Юнги тебе собственными руками переломал хребет, Хосок, и мне самому не пришлось марать руки. Юнги стискивает челюсти и угрожающе кривит губы. — Говорю же тебе, Сахарный, он останется цел — я свое слово держу. А вот ты… береги себя, ладно? — насмешливо тянет Джиён, ухмыляясь. Он поворачивается к Сынри, бросает небрежное «идите без меня», хватает Сынхена под руку и уводит глубже в сквер, недостаточно тихо шепча: «Ты, блять, издеваешься надо мной что ли?» — До скорой встречи, — мило пропевает Зико, уводя за собой толпу. Мино в злом бессилии клацает зубами и пихает руки в карманы. — Какого черта сейчас произошло? — Моргает Ханбин. — Что это за чувак, которого за собой уволок Джиён? — Это чувак, — раздраженно передразнивает его Хосок, уходя той же дорогой, какой они пришли. Все следуют за ним, — которого, по идее, запрещено приводить на встречи такого рода. Каждая псина в радиусе пяти километров в курсе, что Джиён просто без памяти влюблен в этого здоровяка уже лет так сто, но он сам продолжает отмахиваться тем, что Сынхён слишком чувствительный — человек творчества и все такое — для того, чтобы быть втянутым в такие дела. — Слушай, — взвинчено начинает Джин, обнимая руку Намджуна так трепетно, будто тот может сиюсекундно раствориться в вечернем воздухе из-за сказанных Джиёном вещей. Этот тип, с виду маленькая фарфоровая статуэтка, действительно пугающий, — не нужно говорить в таком тоне, будто бы ты сделал это непреднамеренно. Ты привел его, зная, что это не сойдет тебе с рук так просто, и теперь придется платить. Нам всем. — Не-а, кажется, только вам четверым, потому что мы с Ханбином и Мино даже не знали, что за ягодка этот Сынхён. — Погодя говорит Бобби. — А Джиён справедлив. — Я думал, что Сынхён повлияет на него, — обороняется Хосок. — Он и повлиял, — усмехается Юнги. Чимин смотрит на него в ужасе: как он может смеяться в такой момент? — Вывел того из себя. Чон хмурится, выглядя крайне беспокойно. — Без кастета за пределы комнаты теперь ни ногой, ясно вам? — говорит он Бобби, Мино и Ханбину. — Просто мера предосторожности. А я пойду наведаюсь к экс-девушке Тэяна — поговорю, так сказать, по душам.

***

Джин склоняется над столом, заваривая чай и доставая сладости из нижнего ящика, который позже запирает на ключ (предосторожность на случай, если Тэхён решит слопать все гостинцы в эмоциональной горячке). Засыпает в фильтровальный мешочек полторы ложки чая, подкидывая внутрь больше засушенных цветочков при необходимости, деликатно укладывая зефир в десертную тарелку — то, как медленно он это делает и с какой нежностью, заставляет Пака вспомнить о матери. Это достаточно неуместно, если знать, как выглядит Джин: широкий размах плеч и мускулистая спина, при виде которых Чимин чувствует себя малюткой, каждый раз безуспешно старающейся сомкнуть ладошки на спине отца. Но взгляд у Джина всегда необыкновенно добрый, участвующий, желающий помочь, словно бы он живет для того, чтобы помогать. Если где-нибудь на Земле есть такие же Джины, то мир этого определенно не заслуживает. — Как думаешь, — опасливо начинает Чимин, равномерно обдавая поверхность содержимого чашки дыханием, — я мог бы понравиться Юнги? Его друг в ответ не вздрагивает от неожиданности, не проливает чай и не кашляет, поперхнувшись, он просто продолжает сидеть с идеально ровной дугой спины. Будто уже давно ждет этот вопрос. — Ты знаешь, что ты единственный, за кого он обещал половине кампуса глотку вырвать? — Сокджин отвечает вопросом на вопрос и не поднимает на него взгляда, высматривая чаинки на дне кружки. — Что? — Ты не можешь не знать, что я имею в виду, — морщится Джин. — Уже даже сонбэнимы начинают догадываться о том, что происходит ночью на территории университета. Они все грозятся везде камеры понатыкать. — Ким отхлебывает немного чая и продолжает. — У Юнги много неприятелей, я бы сказал, слишком много, поэтому, когда вы только начали с ним общаться, они сразу же наточили вилы, так как для них ты очень легкая добыча. Когда Хосок нашептал ему о том, что готовится, Юнги собрал всех, кого мог, и устроил массовое побоище. Если верить Намджуну, то, когда они допинывали тех, кто еще брыкался, Юнги подошел буквально к каждому, кто встал против него, и пообещал превратить его жизнь в ад, если он хотя бы попытается тебя задеть. И что мне теперь делать с этой информацией, думает Чимин, пустым взглядом уставившись в одну точку. — Сначала могло показаться, что Хосок тоже под крылом Юнги, но, как теперь стало ясно, Хосок достаточно влиятельный, чтобы нас всех обезопасить. — Отходит он от темы и улыбается, как гордый опекун. (Чимин поднимает брови.) — Конечно, я могу быть не прав, но мне кажется, что сейчас, пока вы с Сахарным ходите вокруг да около, пассивно-агрессивно флиртуя друг с другом, вы просто теряете время. — Не думаю, что он заступился за меня потому, что считал меня чем-то большим. Просто... мы правда очень быстро поладили, многое о себе он доверил мне. — Ты пришел сюда спросить, могло ли у вас с ним что-нибудь получиться, и когда я сказал «да», ты начал уверять меня, что нет? — Джин сжимает губы. — Серьезно, Чимин-и? — Ты не понимаешь, — поспешно добавляет Пак, — я знаю, что сейчас я ему не нравлюсь, и потому спрашиваю у тебя, мог бы я ему понравиться в будущем? Стоит мне вообще пытаться? Сокджин пялится на него с секунду. Или вечность. — Оке-ей, — тянет он в конечном счете. — Давай зайдем с другого края. — Чимин уже хочет возразить, что лучше не стоит, но Джин упрямо выставляет ладонь вперед. — Сделаем вид, что ты наконец догнал, что ты тоже очень нравишься Юнги. — (Чимин сжимает челюсти, ведь всё совсем не так.) — И когда ты наконец поймешь, что я прав, у тебя, вероятно, возникнет вопрос: «Почему же он тогда ничего не предпринимает?» И дабы не терять время потом, я объясню тебе сейчас. Ты умный малый и в курсе, каким выдался красивеньким, собственно, ты еще и одно из самых милых существ, которых я знаю, поэтому, конечно, не можешь этим не пользоваться. Пай-мальчик с идеальной репутацией, которого все любят и стараются оберегать — ластишься ко всем, словно котенок, потому что любишь внимание. — (Пак признает, что очень, очень любит быть в центре (за исключением сплетен), но из уст Джина это звучит так унизительно). — И разница твоих отношений с Юнги и с другими людьми отличается лишь тем, что ты, разумеется, очень любишь, когда люди хвалят и тебя тоже, но, если дело касается Мина, тебе хочется, чтобы он хвалил именно тебя. — Джин деланно отхлебывает еще чая. — А это нюансы, которые видны только глазу со стороны, поэтому Юнги вообще вряд ли понимает, насколько твое отношение к нему отличается от отношения ко всем остальным. Плюс ко всему, не то чтобы я осуждаю, но… ты ребенок, Чимин. — Я не ребенок, — униженно бурчит Пак, хмурясь. Он не ребенок, сколько можно повторять. — Ещё какой. Повторюсь, я не осуждаю тебя, но пока ты витаешь в облаках и драматизируешь пустяковые вещи, наслаждаясь жизнью так, как привык, остальные злятся, считая, что тебе уже пора бы повзрослеть. Конечно, твоя жизнь — не их ебаное дело, но из-за этого, даже если Юнги о чем-то и догадывается, то все еще продолжает думать, что твоя возможная влюбленность лишь еще одна из множества детских прихотей. — Джин понимающе заглядывает ему в глаза. — Он боится. Как и ты. Особенно тяжело становится, если вспомнить, что мы в Корее. С этим напоминанием даже самая зрелая гомосексуальная пара задумывается, стоит ли оно того? Эта вечная жизнь в общественном осуждении и непринятии. Чимин поднимает на него печальный взгляд: — Так стоит? — Несомненно, — тут же уверенно кивает Джин. — Только если ты и правда уверен в том, что хочешь этого.