услышь меня и вытащи из омута

      Душа наружу — авангард. Предельное упрощение, отказ от перспектив, анатомии — безумие для слепого глаза и шедевр для просвещенного. Но все имеет меру, иначе краски станут чернью. Юнги узнал об этом еще ребенком, когда по детской несмышленой старательности мешал, мешал и мешал цвета палитры, чтобы услышать заветное «молодец» с уст воспитателя. Сказанное разнилось с ожиданием, а серость капнула прямо в пышущую лаву внутри Юнги, как рак, разъедающий клетки одну за другой. Если не лечить, то умрешь быстрее и мучительней. Юнги заразился, оттенки потеряли былой вид. И слова не имеют никакого смысла теперь.       Ноябрь. Юнги посмотрел дату, поражаясь своему долгому присутствию в одном городе. В городе, который с первого взгляда казался ничтожным. Насыщая легкие очередной порцией никотина, Юнги подумал, что эта ничтожность, в общем-то, ему подходит. Ведь так всегда, мы недолюбливаем человека, находим его омерзительным, неприятным, а он, по сути, ничего плохого и не делал, просто был собой. Но те, кто копнет глубже, неожиданно понимает, что видит в том человеке ту частичку себя, которую засунул подальше от других, возможно, даже от себя, и получается, что ненависть к себе просто выражается через другого.       Босые ноги замерзли, сигарета тлела, зажатая околевшими до покраснения пальцами. Мысли сгущались, нагнетая еще более плохое настроение. Синяки на теле заныли сильнее, напоминая о событиях прошлой ночи.       Постепенно, пронзающий холод, возвращал Юнги на землю — пришлось идти в тепло. На кухне сидел Хосок, наблюдал за кипящим электрическим чайником. — Будешь чай? — спросил он хриплым ото сна голосом, не отрывая взгляд от достижения техники. — Нет, — сигареты будто закупоривают желудок, после них хочется только выблевать легкие — не более. Затылок Хосока, развалившегося на столе с грязной клеенкой, приманил внимание Юнги, возвращая в прошлое.       [ В первый раз было непонятно. Импульсы волнами ходили по телу, затуманивали голову, слова растекались маслом по черепной коробке. Юнги хватался за Хосока, как за спасательный круг, слезы сами катились из глаз, а Хосок смеялся, смеялся так громко и звонко. Только толща воды, поглотившая Юнги, не позволяла ему слышать этот смех. Это было в тот самый день. Гнетущий город, одинаковые улочки, магазин, сигареты и Хосок, обжигающий сетчатку.       Отходить пришлось долго. С непривычки такое со всеми, — объяснял Хосок, протягивая закрутку, — но ты не бойся, в начале и кайфа больше, потом приходится увеличивать дозу. Это сближало, голос Хосока приятный, хоть и часто раздражающе громкий. ]       Юнги любил утреннего Хосока, как в это ноябрьское — после затяжного кутежа, замутненного рассудка и необъяснимой агрессии. Уставший Хосок — самый настоящий, будто снял слои масок, оголяя лицо.       Чайник вышел на финишную прямую и заглох, щелкнув напоследок кнопкой. Хосок тяжело вздохнул, с хрустом поднялся и начал делать чай. Юнги оперативно занял освободившийся стул, ловя на себе раздраженный взгляд. — Замерз же, на улице не май месяц, — пробубнил Хосок и поставил кружку с горячим чаем рядом с Юнги, сделав себе еще одну. Юнги, скрывая улыбку, обнял пальцами тельце кружки, отогревая их. Утренний Хосок — заботливый Хосок. В такие моменты вселенная сужается до маленькой кухни и парней в ней. Только Хосок и Юнги. Юнги. Хосок. Вместе, скрученные оковами привычек, зависимостей, депрессий. Такие, какие есть. Здесь не нужно играть роли и прятать сущности. Но стрелка часов отсчитывает срок, вынуждая натягивать износившуюся шкуру, чтобы выйти наружу — в общество, во вселенную, которая на самом деле не только их одиночество вдвоем.