На этаж пониже

At the end of the world Or the last thing I see You are Never coming home В семнадцать Антон больше не брал в руки ни карандаша, ни листка бумаги. В школе подросток появлялся крайне редко, а его родители в кабинете директора слишком часто. Мать Шастуна кричала почти каждый вечер, умоляя мужа не бить сына, и в слезах прибегала к нам домой, где рыдала на плече у моей матери, а мой отец спускался к разъяренному отцу Антона и уводил из квартиры успокоиться и покурить. За один только вечер у старшего Шастуна уходила целая пачка сигарет. Антон начал употреблять. Собравшись утром на учебу, я спускался по лестнице, где столкнулся с другом. Выглядел он странно: весь бледный, глаза раскрасневшиеся и бегающие, руки подрагивают, сжимая небольшой пакетик, завидев меня он расплылся в расслабленной улыбке, от которой возле уголков глаз по-прежнему собирались лучики и я не мог смотреть на него без тяжести, пронизывающей мой качающий кровь орган в грудной клетке. — Эй, Арс, — он протянул ко мне руку, но я рефлекторно сделал шаг назад, а Антон издал какой-то тоскливый смешок, так и говорящий «ну да, ты такой же, как все они», — у меня осталось немного потрясных таблеток, хочешь. — Заткнись, — я перебил его, пряча руки в карманы, чтобы спрятать сжатые кулаки, — ты выглядишь как дерьмо. Никогда еще во мне не кипела такая злость, какая в тот момент переполняла каждую клеточку моего тела. Мне хотелось повалить его прямо здесь, на этом чертовом пролете между шестым и пятым этажом, и забить ногами до полусмерти за все то, что он позволял себе. — Ты весь бледный, как ебанный альбинос, — начал я, повышая голос, — потный, трясущийся, ты похож на жалкую помойную крысу, сука, — Антон попятился, мельтеша серыми заплывшими глазами по полу, — на чем ты сидишь? Я надвинулся на него, и теперь Антон прижимался на этом месте к стенке. — Кокс, колеса всякие, — он бормотал как ни в чем не бывало, — да по мелочи, Арс, че ты начинаешь. Не выдержав, я со всей дури впечатал кулак прямо около его виска и Шастун зажмурился, хватая ртом воздух, а с потолка на нас опускалась меловая пыль. — Не подходи ко мне, если не хочешь зубы с кровью выплевывать, — я начал спускаться по лестнице. — Когда ты стал таким занудой? — Промычал он мне в спину. Я развернулся, заглядывая в его расплывающиеся дымчатые глаза. — А когда ты стал превращаться в ничто, Антон? — Кинул я напоследок, продолжив свой путь.   Месяцем после, когда Москву начали заливать холодные ливневые дожди, слез у матери Антона уже не осталось, а отец был на грани, тоннами глотая успокоительное, семья Шастунов решила вернуться в родной город. Последний день напоминал первый, только просматривал я его в обратную сторону. Коробки спускались на первый этаж, квартира пустела, а не заполнялась новой жизнью и мама грустно шептала моему отцу о том, как несчастны люди, живущие под нами. Я выбежал из подъезда как раз в тот момент, когда задняя дверь машины захлопнулась, и я наткнулся на глаза человека, жившего не только на шестом этаже серой кирпичной девятиэтажки, но и у меня под ребрами. Там так сильно закололо, что я закусил губу, а голубые глаза наполнились соленой пеленой. Антон как в беспамятстве пялился на меня исподлобья, уткнувшись лбом в стекло черного джипа и по-больному кривовато улыбался. Он как в замедленной съемке поднял руку, выдохнул на поверхность стекла и медленно большими буквами вывел «Арс» в мою сторону и я слегка улыбнулся сквозь слезы тому, что ему в таком состоянии хватило работы мозга на то, чтобы написать слово повернутое вправо. Джип развернулся и Антон перевалившись в другую сторону, припал к противоположному окну. Я ждал, пока машина скроется за углом дома, чтобы разрыдаться в полную силу. Я пешком поднялся на шестой этаж, остановившись напротив пустой квартиры и мои слезы в тишине падали, разбиваясь о бетонный пол. Приходя домой я две недели запирал дверь комнаты, истошно крича и раздирая костяшки пальцев о стены, на светлых обоев которых так и остались следы крови. Родители в соседней комнате сидели на диване в обнимку, в полном молчании увеличивая громкость на пульте, и пустыми глазами упирались в экран телевизора. В доме Поповых никогда больше не говорили о семье, жившей на этаж пониже.