На этаж пониже

Caught by the pressure of time Running after my fate Thought of all what we missed Spent everything weʼve made Fake it all through the life Poisoned by all your lies Dragged me down at your end And makes me want to hide Первый год я думал, что я -неудачная шутка сценаристов «Сумерек». Я сидел на своей постели, на которой больше не болтало ногами привлекающее меня тело, и немигающим взором глядел на сменяющиеся за окном погодные условия. При виде каждой черной машины по моему телу разбегались сотни разрядов, и я вздрагивал, заваливаясь набок, жмурил глаза и молился, хотя молиться мне было некому. Мать первые месяцы прятала глаза и выбегала из комнаты, в которую я входил, будто у нее мгновенно появлялся список невыполненных дел, но вид у нее в эти моменты был такой, как если бы в мои неполные пять лет родители скрывали суровую правду о том, что мой хомячок умер. Я знал, что мама не созванивается с бывшими соседями и о судьбе этих людей ей известно столько же, сколько и мне. В этой ситуации я видел лишь два варианта: положительный и отрицательный, и больше всего опасался того, что второй вариант был реальнее первого. В год, когда он оставил меня, я закончил школу с золотой медалью и поступил на кинематографический, приняв предложение родителей о том, чтобы моя профессия была связана с литературой и самовыражением. Все последующие годы в университете подталкивали тянувшийся ход времени идти быстрее, пока время вокруг меня не перешло на бег. Я с головой нырнул в учебу и старался выполнять все, что от меня требуется за глоток воздуха. Первое время мои работы расценивали как «хороший стиль и обширное содержание, но идея слишком хмурая, не мог бы ты поразмышлять о чем-то более красочном?», я выслушивал рецензии, благодарно кивал, забирая из рук преподавателей стопку печатных листов и выходя из аудитории, отправлял их прямиком в мусорное ведро. Нельзя было сказать, что я чувствовал себя плохо, потому что я не чувствовал себя в целом. Все происходящее проносилось мимо меня как на фоновой картинке. Алкоголь, первый и последний секс с девушкой, о котором я толком ничего и не помнил, первая подработка, переезд родителей, самостоятельная жизнь, диплом, свой собственный кружок режиссуры. Я не пережил падение только потому что всю жизнь стоял на коленях. Но сейчас я стоял на половине пути к подъему по лестнице и принимал осознание того, что все, чего я якобы добился, никак не отразилось на моем психологическом состоянии, которое не способно было сдвинуться с мертвой точки уже порядка пяти лет. Все было на самом деле совершенно не настоящим. Маскарадный костюм, которым я прикрывался на благо для своих родителей работал идеально  и это было главным — знать, что эти люди счастливы видеть тебя взрослым, состоявшимся и находившимся в полном порядке. Выдуманный порядок иногда срабатывал, как по щелчку в моей голове и я готов был поклясться, что в некоторые эпизоды своего существования я переступал через себя и там, на иной непостижимой стороне все было именно так, как внутри моего маскарадного костюма. Но меня быстро выталкивало оттуда озлобленными ночами, которые играли своими костлявыми пальцами на моем больном рассудке, воссоздавая его образ таким неоспоримо реальным, что я бежал к нему, бросив все свои достижения, расталкивая толпы людей, как свои намеченные цели и отчаянно вцеплялся в него дрожащими руками, но открывая глаза в комнате седьмого этажа, в своих руках я обнаруживал лишь скомканное одеяло. Мне не хватало его не только на эмоциональном уровне, но и в физическом плане. Я не чувствовал его рядом с собой омерзительно долго и его отсутствие можно было сравнить лишь с ампутированной конечностью в тридцать лет. На протяжении всех этих лет она служила тебе опорой и рычагом, но вот ты лишился ее и понимаешь, что живешь неполноценной жизнью, чувствуешь себя неправильно и обделено и в целом просто погано. Я вспоминал как Антон пугал меня лягушками и червяками, обитающими около пруда в лесу. Он тыкал в них палкой, поддевал продолговатое склизкое существо и гонялся за мной, в чьих больших испуганных глазах скапливались слезы и я прятался за толстым стволом дерева, пока мальчик не приходил ко мне с пустыми руками. Сейчас же нескончаемый поток людей в этом тоскливом городе пробуждал во мне схожие чувства, только вместо страха я испытывал тяготящее меня каждодневное отвращение, и прекращалось оно лишь после того, как я переступал порог своего дома и находился в одиночестве до утра. Все сдерживалось и терпелось, но сероглазый мальчишка не успокаивал меня, гладя по спине и спутанным волосам. Реальность того, что Антон когда-то, в самом деле, существовал, подтверждали его пожелтевшие детские рисунки, которые я забрал из домика на дереве и хранил в коробке под кроватью, как единственную вещь, которой я не давал покрыться пылью и вязаный плед, в который я с головой укутывался каждую ночь. В двадцать третью зиму моей жизни январь выдался самым холодным месяцем. Я поднялся из метро и захрустел по заснеженной дороге к дому, окоченевшими пальцами пытаясь поджечь сигарету, но ветер явно этой зимой был сторонником здорового образа жизни. Окурок я выбросил как раз подходя к подъезду и стуча зубами, забежал внутрь, в нетерпении ожидая пока лифт спустится на первый этаж. С плеча предательски сползала сумка с папками, в которых покоились работы моих учеников, на чтение которых я собирался потратить этот завывающий за окном вечер. Забившись в кабину лифта, я нажал на кнопку седьмого этажа и, пританцовывая от холода, сбивал снег с ботинок. Ступив на лестничную клетку и отыскав в кармане ключи, я столкнулся с проблемой, устроившейся прямо на коврике перед моей дверью. Я сделал глубокий вдох, успокаивая себя, и подошел к развалившемуся телу, одетому в грязный зимний пуховик и рваные кроссовки, в которых по такой погоде можно было с легкостью получить обморожение. Я легонько пнул этого алкаша, бомжа или кем он там приходился по статусу и не получив реакции, повышенным тоном произнес: — Слушай, чувак, найди себе другой коврик для ночлега, ладно? Но никакого прогресса не последовало, и я присел на корточки, испугавшись, что ему и вовсе больше никогда не придется искать место для сна. Я потряс человека за плечо и развернул к себе лицом, на которое лег тусклый свет лампочки. Руки у меня затряслись и я нахмурился, закрывая глаза и пытаясь подавить накатывающую истерику. Я распахнул веки, но лицо парня передо мной не изменилось. Я еле нащупал пульс на его шее, и меня немного отпустило, но приложив руку к его щеке, я остолбенел от того, насколько горячим он был, и мои ледяные руки не были этому виной. Я подхватил парня под голову и продолжал слегка трясти его за плечо, пока паника с силой выплескивалась из меня наружу. — Антон, — то ли спрашивал, то ли звал я его, а губы колотило еще больше, чем на улице, — Тош, — чуть не плакал я то ли от его состояния, то ли от того, что он находился в моих руках, — Тошенька, — я вдруг подскочил, а слезы катились по моим щекам, пока я судорожно пытался попасть ключом в замочную скважину. «Он жив» — было единственной мыслью, звучавшей громогласно на повторе в моей голове.   Я затащил полуживое тело в квартиру, на ходу сбрасывая свою куртку и закатывая рукава свитера. Раздеть Антона оказалось куда сложнее, пальцы не слушались, когда я расстегивал еле державшиеся пуговицы на его пуховике и в итоге я буквально срывал с него одежду и, стащив кроссовки, поволок Шаста в ванную. Усадив друга в ванну, потому как длинные ноги не помещались в данной конструкции, я включил холодную воду на полный напор, смывая грязь с побитого туловища и обдавая струями понурое лицо, вдобавок похлопывая того по щекам. — Пожалуйста, Антон, — приговаривал я, убирая назад намокшие пряди русых волос, — не оставляй меня снова. Я плакал так громко и навзрыд, будто меня всего вывернули наизнанку и все скопленное за эти годы я мог вложить в эту соленую жидкость, льющуюся из моих глаз равносильно включенному душу. Антон зашевелился, тихо заскулив, и я перекрыл воду, аккуратно приподнимая его на ноги. — Еще немножко, Тош, — бормотал я, наскоро обтирая его полотенцем, пока он на полусогнутых ногах стоял, прислонившись к кафельной стене, — не отключайся, сейчас-сейчас. Я просунул его ненормально худые руки в рукава своего халата и, подхватив за талию, с его небольшой помощью донес до постели. Шастун безжизненно увалился на кровать. Я подтянул одеяло ему до самого подбородка, и он сорвано захрипел, казалось, он был так слаб, что даже сил на болезненные стоны ему категорически не хватало. Я метался из стороны в сторону, пока парень не протянул совсем жалобно и сдавленно: — Арс? Арс, это ты? — Я подлетел к нему, успокаивающе поглаживая по волосам, парня бил сильный озноб, — мне так холодно. Я побежал в комнату родителей, достав из комода два больших одеяла, и вернулся к другу, укрывая его поверх. Я сидел на коленях перед своей постелью, на которой в агонии вертелся сероглазый мальчик. Я не сомкнул глаз до тех пор, пока его сбивчивое дыхание не превратилось в сопение, а после лег на свободную сторону, еще долго наблюдая в свете фонаря перед окном за тем, в какое маленькое и жалкое существо превратился мой самый любимый человек. Holy Jesus Holy Mary Holy Jesus Please Help us. Help us. Help us.