Меланхолия Джереми Фрейзера

Сигаретный дым сливался по цвету с небом, и провести между ними чёткую границу было не то чтобы чертовски трудно, а почти невозможно. Дым рассеивался быстро, но парень это лишь знал, а не ясно видел. Весь мир вокруг был серым. Виллем сидел в одном из летних кафе, наблюдая за тем, как капли стучат по асфальту. Кеды намокали от брызг, а его самого спасал только зонт. Этого было достаточно, чтобы курить, и дождь не давал разноситься дыму далеко. Сейчас у него в руках была самая обычная дешёвая сигарета без фильтра, которую считают самым страшным убийцей из всего семейства сигарет. Виллем её не боялся и продолжал задумчиво курить, несмотря на запрет. Дождь неплохо маскировал его, и никто не смотрел в сторону парня, а от других посетителей он прикрылся зонтом. Будто бы его тут нет, и он вовсе не курит. Его родной город - Амстердам - опять встречал серым небом и дождями. Виллем часто умудрялся оказываться здесь именно в такую погоду, и редко когда ему доставались солнечные дни. Он, впрочем, не любил солнце, предпочитая тому именно пасмурное небо, и ни капли не расстраивался, видя улицы чуть более пустыми, чем обычно. Чуть более серыми. Он весь мир, всегда и везде видел как в сером налёте, и это давно было привычкой. С его цветовосприятием всё было в полном порядке, а вот то, что крутилось в голове, вызывало у психиатров если не интерес, то желание хоть немного повозиться. Дело, в общем-то, не новое. Он такой в мире не один. Но ему всё равно. Сигарета была обычной, а потому никакого умиротворяющего или увеселительного эффекта не оказывала. Сейчас было утро, а Виллем, если и курил траву, предпочитал это делать после обеда. В одиночестве и спокойствии была своя прелесть, но чего-то определённо недоставало. Виллем так привык, что вокруг всё крутится-вертится, что без этого чувствовал себя неуютно. Развлечения ради вчера он обманывал туристов, продавая им арендованные велосипеды, но это была настолько мелкая в его понимании пакость, что ничего не стоила. На такое даже полиция внимания не обращает, и специально для самых глупых пишут, что не стоит верить голландцу, предлагающему вам велосипед, но дураки случались. Виллем брал очень небольшие суммы, потому что бесплатно не было никакого смысла, но и наживаться на доверчивых отдыхающих Янсзону не было нужды - он и без того был при деньгах. Так, шалил немного, а потом исчезал с места преступления. Здесь ему не составляло труда потеряться в толпе даже с его почти двухметровым ростом - люди вокруг, в общем-то, обладали почти таким же. Виллем испытывал на прочность карму. Иногда мы перенимаем идеи своих друзей, и Джем так зачастил с мыслями на эту тему, что они прописались в голове и у Виллема. Парень дразнил карму, проверяя, что ему за это будет. Отчаянный естествоиспытатель, которому себя совершенно не жаль. Если он наберёт много мелких пакостей, как быстро они спишутся? Есть ли вообще карме до него дело, или он не существует? Янсзон думал, что своё наказание получил ещё в детстве. В гвоздях, в младших братьях, в сдвинутой крыше. Он лишился части самоосознания. Виллем знал, что он есть. Знал и не чувствовал. Он не очень любил это описывать, потому как звучало очень складно, красиво и даже романтично, и совершенно не укладывалось в голове у большинства людей. Как это можно - не чувствовать самого себя? Виллем не был рад за них, что они не знают, как это. Ничего хорошего он им в принципе никогда не желал. Но всё-таки парень склонялся к варианту, что его кармическое наказание было человеком, его лучшим другом и просто несносным типом - Джереми Фрейзером. Виллем сам с ним познакомился, сам развил их общение, сам стал ему другом и выделил место в сердце в ответ. В общем, сам себя и наказал. Умело так, со вкусом, будто действительно знал, что сулит ему такое знакомство. Янсзон всегда был сам себе лучший палач. Ведь хочешь сделать что-то хорошо - сделай это сам. То же самое касается наказаний. Лучше всех именно мы знаем, что заставит нас ощутить всю палитру наказания. Однако, о том, что когда-то обзавёлся лучшим другом, Янсзон не жалел. Даже когда всё пошло не по плану. Амстердам - довольно шумный город, если не уметь абстрагироваться. В последние годы тут наплыв иностранцев, в основном с Африки и Азии, и они не слишком-то любят сидеть в тишине. Виллем, как и любой голландец, относился к приезжим удивительно толерантно, даже если внутри терпеть их не мог. Ему не нравилось, во что превращается город, что уходит та атмосфера, что он помнил. Но Амстердам всё равно оставался по-своему любимым. Об отношении к любви говорило и то, что Виллем сюда не переезжал, хотя имел все возможности. Любить он предпочитал издалека, чтобы было, чем насладиться. То, что для нас слишком доступно, становится банальной привычкой, и уходит вся романтика. Виллем глубоко в душе был очень романтичной натурой. У летних кафе и дождя тоже было своё очарование. Город каналов, город велосипедов, в конце концов просто город свободы - Амстердам был полон разными заведениями, и если бы он являлся мыльным пузырём, то дунь в него ещё хоть чуть-чуть - лопнет. От переплетения старой архитектуры и новых решений, от смешения культур и дозволенного с недозволенным. Здесь каждый мог хоть немного побыть человеком вне рамок, ощутить свободу. Но Виллем давно ничего не чувствовал. Докурив, он двинулся дальше, уже не рискуя получить штраф. Ему встречались разные люди, но он старался не смотреть на них, чтобы разгрузить память от ненужных лиц. Дело осложнялось тем, что люди как раз смотрели на него очень внимательно и с недоверием, пускай и мельком. Какой же ты голландец без велосипеда? Но Виллем так привык ходить пешком в городе, где прожил большую часть жизни, что начал отвыкать от этой национальной черты. Он терял и эту свою личность, сливаясь с остальными людьми. Ничем не выдающийся, заурядный молодой человек. Если о нём ничего не знать, конечно. Дома вдоль канала в историческом центре - самые дорогие, и многие из них стали отелями для богатых туристов. Конечно, человек со средним достатком тоже сумел бы поселиться тут, но это могло быть накладно. Впрочем, вопросами финансов и цен Виллем не задавался, особенно в гостиничном деле. Его больше интересовали цены на съём квартир, потому как ту, что когда-то принадлежала семье, он сдавал. Обычно её снимали часто, но ненадолго, и Виллем мог в любой момент отозвать объявление и въехать сам. Реже квартиру брали на пару месяцев, и в то время Янсзон предпочитал в город не возвращаться - квартирантов выселять не хотелось, а гостиницы он никогда не любил. Доход со съёма был хороший и принадлежал ему единолично. Родители, с тех пор как они переехали отсюда, в квартире были всего дважды. И то это было когда они забирали оставшиеся вещи и когда дарили её Виллему. Он не думал, что продаёт своё памятное место, потому как при всей скрытой романтичности не привязывался к декорациям. Виллем мог существовать где угодно, ему требовался минимум удобств, он был непритязателен к климату и пейзажам. Ему просто было всё равно. Но квартира, конечно, всё ещё напоминала детство. Наверно, поэтому он сделал там современный ремонт и избавился от всех пережитков прошлого. Правда, одну комнату он оставил почти что нетронутой. Сменил, конечно, кровать на ту, что теперь была ему по росту, навёл марафет в комнате, но свою бывшую спальню на втором этаже оставил. Комната всегда была заперта на ключ, и лишь изредка там поливались цветы. Виллем любил свою квартиру. Поэтому редко в ней жил. В сквере около дома он замечает Хенни и сразу идёт к ней. Она сидит на лавочке, покачивая коляску с ребёнком. - Добрый день, - здоровается он, и на лице женщины появляется улыбка. - Здравствуй. Гуляешь? - она кивнула, предлагая сесть рядом. Виллем послушно сел. Хенни живёт в соседнем доме, ей тридцать пять лет. Когда Виллем был маленьким, а его родителям нужно было куда-то срочно уйти вдвоём, именно она сидела с ним. Они хорошо ладили, и ладят до сих пор - именно у Хенни были вторые ключи от квартиры, и она приглядывала за квартирантами в его отсутствие, то есть всегда. Он платил ей за это процент со сделок. А ещё она поливала цветы. Как и во многих других голландских квартирах, у Виллема там было много разных растений, которым требовался редкий и лёгкий, но уход. - Сегодня хорошая погода, - чисто автоматически выдаёт Янсзон. Погода в понимании людей плохая, но то, что дождь прекратился - уже хорошо. Хуже с погодой только в городах на самом берегу. - О да, - отзывается Хенни. Она всё так же покачивает коляску с младенцем. - Как назвала сына? - вежливо интересуется Янсзон. Это её второй ребёнок, и родила она совсем недавно. Виллем видел, что женщина пока не в лучшей форме, хотя помнил её всегда подтянутой и спортивной. Не удивительно, что она прячется в мешковатой одежде - если Виллем правильно посчитал, ребёнку было всего полтора месяца. - Маттейс, - отвечает женщина. - Красивое имя, - без тени лжи сообщает Виллем. Имя ему нравится, оно действительно красивое. Да и странно недолюбливать человека за имя. Маттейса Вейера он на дух не переносил не поэтому. - А ты как? Не надумал вернуться? - Нет, мне и там неплохо. - Занимаетесь семейными бизнесом? - Да, дела идут хорошо. - Я так понимаю, как и квартиру, бизнес получишь тоже ты? - Уже получил, - кивает Виллем. - Все доли будут принадлежать мне, договор составлен и скоро будет подписан. - А что твои младшие? - Ничего. Им придётся открывать своё дело. - Не думаешь, что это нечестно? - Нечестно? Нет, я так не думаю. Виллем не любил своих младших братьев даже не столько за то, что те были ужасно избалованными, потому как появились на свет уже после того, как родители стали очень состоятельными людьми, сколько за то, что с их появлением мама вообще перестала уделять ему внимание. Не то чтобы Виллему не хватало сказок на ночь и совместного приготовления завтрака... Это прошло в первые же годы после того, как он научился жить в мире с серыми красками. Он понимал, что ведёт себя эгоистично, но, с другой стороны, он же ничего не предъявлял ни матери, ни братьям - просто не общался с ними, больше времени проводя с отцом и вникая в дела компании. Виллем разбирался в ней так же хорошо, как отец, когда ему было всего-то пятнадцать. Тогда глава семейства и решил передарить её по наследству ему одному. Он даже не скрывал, что это компенсация за испорченное детство, и что от Виллема они откупаются деньгами. Парень это всё знал и принимал весьма охотно. Прошлое не переделать, а финансовое благополучие в настоящем - вещь очень ценная. Но всё равно выглядело нечестно, что и квартира в Амстердаме, и фирма отходят ему одному. Однако, у семьи был солидный счёт в банке, дом и ещё несколько земельных участков, которые в равной степени делили все, кроме Виллема - на это всё он как раз не претендовал. При желании стартового капитала из любой доли хватит на открытие нового неплохого дела - были бы мозги. Но у Адама и Диде их, похоже, было мало. Говорят, первый блин получается комом, но его мама пошла в обратном порядке, и Виллем как раз получился хорошо, а его младшие братья не вышли вовсе. - Я знаю, о чём ты думаешь, - журит его Хенни, знающая ситуацию в семье. - Но они же дети. - А был ли я таким ребёнком, м? - Нет, не был, - кивает женщина. - Ты всегда был умным и собранным мальчиком. Как красиво она опускает прилагательное "злым". Не агрессивным, не вредным, а именно злым. Он был ребёнком, которому палец в рот не клади - откусит всю руку разом. Благо, что Янсзон был очень хорошо воспитан, а значит сдержан, и характер демонстрировал редко. Во всяком случае точно не при взрослых, а Хенни тогда казалась ему именно такой. Это сейчас возрастные рамки стёрлись. Он не чувствовал себя некомфортно при общении с любым человеком, не обращал внимания на возраст и статус. Мог себе позволить. Дальше они с Хенни болтают о какой-то вежливой ерунде, он интересуется её семьёй, вернулся ли муж из Франции, как поживает старшая дочь Лотта, как ведут себя его квартиранты, нет ли от них хлопот. Ему на самом деле безразлично, ответит Хенни на вопросы или нет, но он чувствует себя обязанным уделить женщине внимание. Да и просто любит с ней разговаривать иногда, пускай и не чувствует от этого реального удовлетворения. В мире без ярких красок перестаёшь их искать, плывёшь по течению. Или делаешь вид, как крокодил маскируется под бревно. Попрощавшись с Хенни, Виллем возвращается в квартиру. По дурацкой винтовой лестнице поднимается на свой второй этаж, открывает дверь в свою бывшую спальню. Волной воспоминаний его так и не захлёстывает, но, сосредоточившись, он представляет маленького себя в постели, а рядом - маму с большим сборником сказок. Образ исчезает довольно быстро. Небо за окном по-прежнему серое.