Меланхолия Джереми Фрейзера

— Привет. Ты как там? — раздаётся в трубке. Джем отвечает на звонок чисто механически, до конца не осознавая, что вообще это делает. — Не знаю. Я ещё не проснулся, — сонно тянет Фрейзер, а свободной рукой трёт глаза. — Я тебя разбудил? Извини. Просто уже три часа дня, я думал, ты всё-таки поднялся. — Три часа? Вот это я отрубился… — Джем потягивается, принимая сидячее положение. — Не хочешь встретиться? Я наконец-то могу выйти из дома. — Конечно. Только через часок. — Без проблем. Сходим в парк? — Договорились. Джереми зевает. Вот и Кимо объявился. Душ, чистка зубов, новая повязка. Фрейзер безо всякого удовольствия оглядывает затылок и отмечает, что тот действительно заживает. Было бы странно, если бы рана разрасталась, а так — это более чем логично и закономерно. Но всё-таки от этого чуточку легче и радостней. Скоро не понадобятся эти дурацкие бинты. Повязку можно и не прятать под банданой, но Джем, даже после пантомим, не готов ходить с бинтами наружу. Это кажется ему очень вызывающим — на территории больницы не обратишь внимание на человека с белой мотнёй на голове, а вот за её пределами — да. У Джереми зачатки юного конспиратора, и он не хочет лишнего внимания. К тому же, находит это всё нестерильным. На улице тепло и светит солнце. Они с Кимо идут в парк, а не в сквер у дома Джереми, и там оказывается на порядок более людное место. Сегодня выходной, и многие выбрались на прогулку с семьями и любимыми людьми. Свободных лавок просто нет, и парни устраиваются на одном из неогороженных газонов в тени тиса. — Не обижаешься, что меня так долго не было? — на всякий случай спрашивает Кимо. — Да нет, всё нормально, — Джем ведёт плечом, демонстрируя, что его это всё не волнует. — Как сам? — Так себе. Дома достали. Все, — Ноусиайнен ложится на траву и надвигает на глаза кепку. — Отец завёл шарманку, что садоводство — это не для мальчиков, и что я должен подумать о нормальной профессии. Маме взбрело в голову, что если у меня есть одно «женское» увлечение, то можно привить мне ещё парочку, и она заставляла помогать с вышиванием. Брат просто достал. А бабушка… О… При всей моей любви к семье, я с радостью бы никогда её не встречал больше. — То есть отец хочет воспитать из тебя настоящего мужчину, а мама — ненастоящую женщину? — фыркнул Джем. — Я много слышал о том, что родители редко сходятся во взглядах на воспитание, но меня-то это миновало. — А мне повезло иметь обоих родителей. И чего они себе дочь не завели? Моя мама хотела. — Наверно, вас двоих им предостаточно. — Жаль оба мальчики. Впрочем, по словам отца, для меня это громкое звание, — Кимо вздохнул. — Ну чего он прицепился к моему хобби? Что такого в том, что мне нравятся цветы? — Не знаю. По мне так нормальное занятие, — Джереми действительно не видел в этом увлечении ничего странного. Все люди разные. К тому же, он и сам с удовольствием сидел в окружении растений, когда приходил к Кимо, и наслаждался парковой зеленью. Самого на плантации не тянуло, но созерцать — всегда пожалуйста. — Да он обычно тоже не обращал внимания. Ну, ворчал иногда, что я всю квартиру горшками заставил, но не лез, особенно после того, как я на кухне сделал огород, и у нас теперь круглый год свежая зелень. А тут бабушка приехала, и он решил похвастаться сыновьями, и вот выяснилось, что я всем и не вышел. — Всем — это чем? — Сначала проехались по моей внешности. Типа зачем чёлку крашу, больной что ли, не гей ли я часом, хотели перекрасить или отстричь… А Тимо насчёт пирсинга и слова не сказали! — Кимо обиженно поджал губы. — Серёжка в ухе, видимо, более мужская, чем моя чёлка. Ему, видимо, самовыражаться можно, а мне, как младшему, не положено. — Ты реагируешь бурно. Вот больше чем уверен, что по нему тоже проехались, но он значения не придал. — Ко мне всегда сильнее придирались. Да ты сам видел. — Ну да, — кивнул Джереми. — Что бы там ни говорили о нашем обществе, а умение уважать чужие вкусы и взгляды у нас в ходу только если взгляды сходятся. — Да пошли они все, — выдохнул всегда солнечный Кимо раздражённо. — Поздно меня воспитывать на свой вкус. — Меня тоже. И некому, — усмехнулся Джем. — Не скучаешь по отцу? — Немного, — четно признаётся Фрейзер. — Но большую часть времени я даже не помню, что он у меня есть. — А я помню. Но, знаешь, всё равно люблю родителей. — Я, наверно, тоже, — Джереми пожимает плечами. Он не знает, можно ли назвать его отношение к отцу любовью, и нормально ли то, что он не бывает на могиле абсолютно не знакомой ему матери. — А ты как? — переводит тему Кимо. Он на своё пожаловался, теперь можно передать эстафету. — Да так себе. Живу как в каком-то второсортном детективе. — Мм? — заинтересованно тянет парень. — У меня типа хвост, и я типа от него бегаю. И за ним. В общем, верчусь вокруг своей оси. — А хвост откуда? — Странная история вышла. Меня тут, похоже, рассекретили. Кимо резко обернулся на Джереми. Может, он и не одобрял его участие в теракте, но вроде как всё простил и забыл, и друг ему был крайне дорог. — Не переживай, как-нибудь выкручусь. Немного актёрства и притворства, чуть-чуть мишуры, побольше пыли в глаза и вуаля — я невиновный человек, — Джереми говорит это легко, но тихо, и на всякий случай оглядываясь. Паранойя это или осторожность, но он проверяет, чтобы Генриетты не было рядом. Он не согласен так бездарно попасться. — Я на это надеюсь. Несмотря на всё твоё гадство, я не хотел бы, чтобы ты угодил за решётку. — Очень мило с твоей стороны, — улыбается Джем. — А она очень хочет, чтобы там был именно я. — Она? — Ну да. Девушка, что меня преследует. — Твои поклонницы всё более странные. — Я бы сказал, что это моя антифанатка. — У меня и таких нет, — тянет Кимо. — Если присмотришься, то увидишь, что половина школы не возражает сходить с тобой на свидание, и ещё с десяток прохожих любой возрастной категории. — Ну… А толку-то? — Тебе так никто и не нравится? — Неа, — Кимо пожимает плечами. — А должен? — Наверно. Может, хотя бы в теории? — Ну… Нет. Не думаю. — То есть вариант всё-таки есть, — ухмыляется Джем. — Кто? Ты же знаешь, я сохраню это в тайне. Да и кому я вообще могу растрепать подробности твоей личной жизни? — Никому, но… Я не уверен, что она нравится мне именно как девушка. — Марет? — предполагает Джем, и по смущённому кивку понимает, что как всегда угадал. — Ну тут уж тебе решать, нравится ли она тебе. Ты ей — наверняка. — Думаешь? — Знаю. Хейке говорил. Да и мне кажется, что это заметно. — Вот скажи, что ты чувствуешь к людям, которые тебя привлекают? — О… По-разному бывает. Если пытаешься разобраться в ориентации, то можешь прикинуть, хочется ли тебе человека поцеловать. Ну или хотя бы не противно ли тебе это вообще. — Я не знаю, правда. У меня нет никаких таких желаний относительно неё или кого-то ещё. Я отношусь к ней так же, как и к тебе. Нет, не так же… Ты мне ближе, но уж точно безо всякого там подтекста. Джереми смеётся от неловких попыток друга объяснить, что же он такое чувствует. Ему уже семнадцать, а он ни разу в своей жизни не влюблялся, и даже не знал, нравятся ему парни или девушки, или и те и те, или никто вообще. Вопросы сексуальной ориентации всегда были сложны, когда дело касалось чистой теории. На практике Кимо не выносил чужих прикосновений и к экспериментам не рвался. — Я думаю, тебе просто стоит подождать, пока кто-то понравится настолько, что ты сам захочешь проявить инициативу. — Думаешь, такое когда-нибудь случится? — Даже если нет, то тебе сильно плохо безо всяких там отношений, поцелуев и секса? — Вроде нет… — Вот и всё. Раз комфортно и так — просто забей. Не обязательно иметь пару просто потому, что так положено. — Да, но всё-таки… Тяготит немного. Я даже не знаю, кто чисто теоретически может мне нравиться. — Как минимум тебе симпатична Марет. Подумай об этом. — Думаешь, стоит попытаться с ней? — Я такого не говорил, — качает он головой. — Обидишь её — Хейке тебя побьёт. А она обидится, если у вас ничего не выйдет. — Ну да, это плохая идея… И вообще, с друзьями себя так не ведут. — Вот если надумаешь, что она всё-таки больше, чем просто друг — дерзай. А с Хейке я разберусь в этом случае, даже если мне придётся пожертвовать парой своих зубов. — Наверно, это всё-таки не моё, — качает головой блондин, про себя отмечая, что зубы Джереми ему всё-таки жалко. — Мужчины или женщины? — спрашивает Джем. Он имеет подозрения на этот счёт, но, конечно, ничего Кимо не скажет. «Я думаю, что ты скорее гей» — какая-то недружелюбная фраза, даже если правдивая. К тому же, Джереми примерно представлял, откуда у Кимо эти наклонности, и не дай бог задеть эту струну его души — замкнётся в себе. Он и так не позволял вмешаться и помочь. Да даже высказаться не мог, пускай Джем всё прекрасно видел. Но без подтверждения это были лишь его догадки. Как у Генриетты на его счёт. — А как ты понял, что ты… ну… бисексуал? — спрашивает Кимо, смущённо избегая взгляда глаза в глаза. — Не знаю. Просто заметил, что мне нравятся не только девочки, и не стал себе мешать. — И не было трудностей с тем, что это неправильно? — Меня никогда не воспитывали в ключе, что мужчина должен быть только с женщиной. Я всегда делал выводы по собственным ощущениям, так что для меня ничего противоестественного не произошло. — Но секс нужен для размножения, — робко возражает парень. — Только разнополый оральный и анальный секс для него непригодны, но это почему-то не извращение, а разнообразие, — Джем усмехнулся в очередной раз. Забавно, что Кимо об этом спрашивает, неосознанно подтверждая теорию. Однако, если бы его интересовали мужчины, он давно бы об этом спросил. Похоже, ему действительно никто не нравился, но сейчас он отчаянно хочет понять, на кого следует обращать внимание. Всем людям, даже если им хорошо и в одиночестве, втайне хочется обрести пару. Кимо, наверно, тоже этим терзался, но проблема заключалась в том, что он даже не предполагал, каким должен быть человек, чтобы ему не нравиться. Мы определяем собственные вкусы по совокупности качеств, что нравились нам ранее. А что делать, если не нравился никто? Кто-то должен, но до первой влюблённости осознание нередко дремлет. Если влюблённость долго не наступает, мы отчаянно вглядываемся во всех вокруг, чтобы разобраться через них в себе. Нужно найти того, кто хоть немного отвечает внутренним критериям. Даже если они не оформлены, всегда можно отсеивать людей по ощущениям. Если человек не понравился — ищем дальше. Но вот когда так отсеиваются все вокруг… В общем, у Кимо было проблемы. — У меня и желания нет, — вздыхает Кимо. — Хочешь, порасспрашиваю Вила? — подбадривает его Джем. — Хотя он мне говорил, что у него нет именно желания, а не что ему вообще никто не нравится. Он считает себя асексуалом. — А ты что думаешь на этот счёт? — Это его право. Он установил это эмпирически, ему наверняка виднее, что и к кому он испытывает. — А есть разница между асексуальность и низким либидо? — Должна быть. Мне кажется, при низком либидо секса хочется редко, а при асексуальности — всегда одинаково не хочется. Или это зависит от человека. Я на самом деле мало разбираюсь в этом вопросе. Но читал, что асексуалы могут жить интимной жизнью с любимым человеком, просто нерегулярно. Может, у них у всех просто низкое либидо? Кимо пожал плечами. — Наверно, мне и правда стоит спросить Вилли об этом. Может, он что-то подскажет. — Скорее всего посоветует тебе забить на это дело. Маловероятно, но возможно, что отправит попробовать с кем-нибудь. — Может, я безнадёжен, но я так не могу. Пробовать, когда никто не нравится. А мне никто не нравится. — Я тебе уже говорил — просто подожди. У тебя времени полно. — Ну да. Но это всё равно угнетает. У Тимо вот, похоже, уже завязались отношения. — Не знаешь, с кем? — Нет, даже не видел ни разу. — Завидуешь брату? — Не особо. Просто странно себя ощущаю. Ущемлённым что ли. Вот всем кто-то может нравиться, а мне — не может. Джереми похлопал друга по плечу. — Забей, правда. Но если что будет отличаться от обычных ощущений — проверяй сразу. — Окей, — кивает он. — Может, когда-нибудь и будет, что проверить. — Больше об этом думаешь — сильнее вязнешь. — Как человек с опытом увязания в болоте собственных мыслей говоришь? — Занимаюсь этим чуть реже, чем дышу, — Фрейзер смеётся. — Ни к чему хорошему это не приводит. — Ну так перестань. — Не хочу, — беззаботно улыбается он. — На самом деле мне нравится. — Да ты мазохист. — Моральный, самую малость. Сам себе садо-мазо. — Ну да, ты всегда был крайне самостоятелен. — А у меня разве был выбор? — Вряд ли, — Кимо пожимает плечами. — К хорошему привыкаешь, но к плохому — ещё быстрее, — делится Джем. — Я бы так не сказал. На хорошее просто не обращаешь внимания со временем. Вроде есть и ладно. На плохое так глаза не прикроешь. — Но становится уже привычно, не так ли? Неприятно, но не удивительно, и что-то делать уже не особо тянет, — расуждает Джем, внимательно следя за реакцией друга. Он же понимает, что у него в жизни есть плохое и привычное. — Когда плохо — думаешь, как от этого избавиться, но стоит этому плохому отступить, хотя ты знаешь, что оно вернётся — не шелохнёшься. Это выученная беспомощность. — В смысле? — Не знаешь про эксперимент с собаками? — Нет. — Собаку посадили в вольер и за любое движение били током. В итоге она просто легла и скулила, смирившись. Даже если открывали калитку — не шла, потому что это не имело смысла. Если запускали в вольер для примера другую собаку — та сразу выпрыгивала, но эта оставалась лежать и скулить. Потому что так научили. Зачем пытаться, если всё равно эффект один? — Но эффект бы отличался… — Да. Только тому, кого научили этой беспомощности, так не кажется. — Интересно, — фыркает Кимо. Ноусиайнен предпочитает сделать вид, что он ничего не понял. Окружающие обычно сваливают это на легкомысленность, инфантилизм и блондинистую голову, но Джем-то знает, что его друг умеет быть дурачком, когда ему это удобно. Божий одуванчик, который прикрывает пухом острые шипы. Наверно, Джем не знал ни одного человека, у которого не было второго дна, если поискать. Первое впечатление — оно одновременно и верное, и обманчивое. Это то, как человек подаёт себя, кем он может быть, но внутри есть что-то ещё. Иногда даже противоположное. Как тёмная сторона Луны. Тем интереснее потом узнавать о её наличии, знакомиться. Джереми мог много чего наболтать про Кимо, после чего того начали бы обходить стороной, а улыбка казалась бы издевательским оскалом. Но Джем, конечно, молчал. Он очень любил своего друга. Знакомы они были давно — с самого первого дня учёбы, и с тех пор не прерывали общение. В доме Ноусиайненов Джем был частым гостем, и все к нему привыкли. Его даже звали с собой на пикники, и никогда не мешали ему общаться с близнецами, даже если чужие родители говорили, что это Джереми втягивает их в неприятности. Родители близнецов считали, что если ты разрешаешь себя куда-то втянуть, то это твои проблемы, и заставить что-то делать того, кто совершенно этого не хочет, нельзя. К тому же, мать семейства его жалела, особенно после того, как исчез отец. Первое время Джереми часто обедал и ужинал у них. Отчасти это был его второй дом. Может, не такой родной, но тоже любимый. А к Кимо он относился как к младшему брату, что смешило его самого — пускай не намного, но Ноусиайнен был старше. В детстве эта пара месяцев при хвастовстве могла стать пропастью, но они оба, к счастью, не были зациклены на цифрах. Зато очень сильно привязались друг к другу. Джем заботился о друге и опекал его, как мог, иногда сам себя одёргивая. Он не добрый и не заботливый, нет-нет. Это обыкновенная привычка. Чем дольше они общались, тем больше это напоминало аниме про комплекс старшего брата, которое они когда-то посмотрели. Джереми тогда было неловко, ведь он узнавал в герое самого себя. Кимо над этим подшучивал, но скрывать свои чувства Фрейзер смысла не видел. Он любил его, как друга. Безо всяких там подтекстов, как сказал чуть ранее Кимо. Как же глупо звучит его мысль о том, что скрывать чувства нет никакого смысла. Он же знал, что есть. — О чём задумался? — обрывает его поток сознания Кимо. — Да так, о погоде. Солнечные ветры обещают. — Наверняка у тебя разболится голова. — С чего бы? — Ну, после такого удара люди нередко становятся метеочувствительными. — Мне шестнадцать, а не шестьдесят, вот я ещё на погоду не реагировал. — Почти семнадцать. Признай, что ты уже стареешь, — улыбается он. — Будешь сонливым в дождливые дни, затылок будет ныть от ветра, голова болеть от магнитных бурь и смены давления… Попрактикуешься — будем по тебе погоду предсказывать. — Очень смешно, — беззлобно бурчит Джем, опасаясь, что его друг прав. Кажется, Фауст предупреждал о чём-то таком. Да и вообще, нужно будет его навестить. — Чем займёшься завтра? — Не знаю ещё. Вроде бы дел у меня нет, а я который день оказываюсь занят. — Ты ещё не ввёл расписание для своих друзей? И ещё свободное время на «день открытых дверей». — Пора мне завести ежедневник и планировать все-все дела, и жить постоянно в него глядя. Только что я там писать буду? «Планы на вечер: начать надираться в девять»? — Вот если надерёшься, почувствуешь, как магнитная буря притягивает твой мозг к себе. — Вообще, странно это всё. Бури и ветры. — Почему? Они ведь похожи на то, что ветром называем мы, только имеют другие природу и состав. — Точно такие же, но другие, ага, — фыркает Джем. — А мне нравится. Красиво звучит — солнечный ветер. — И люди страдают, — улыбается Джем. — Вот видишь — одни плюсы, — взмахивает рукой Кимо. Они разговаривают до самого вечера, пока не начинает темнеть. Обо всякой ерунде, о науке, о философских категориях, и время искривляется вокруг, исчезая. Джем замечает его ход лишь когда они собираются домой. Кимо вещает ему про важность вечернего полива для какого-то своего тропического цветка, и зовёт зайти посмотреть, но Фрейзер отвечает, что не сегодня. После разговоров про солнечные ветры ему как-то нехорошо, и хочется уже развалиться в постели и ничего не делать. Будто он весь день был чем-то активно занят, а не проспал до обеда, чтобы остаток для валяться на траве. Дома Джем в каком-то ностальгическом порыве пересматривает их старые фотографии. Если листать от самого их детства, то видно, как они всего в пару щелчков мышки взрослеют на глазах. Джереми разглядывает себя из прошлого, сравнивая с тем, что каждый день видит в зеркале. Человек на фотографии кажется ему родным, но при этом таким далёким и уже незнакомым. Он начинает забывать, каким когда-то был, да и был ли вообще, и невольно вспоминает Виллема с его тараканами по поводу несуществования. У него ведь тоже есть все эти фотографии с детства до настоящего времени, и Джем их видел. Янсзон сей факт игнорировал, что казалось Фрейзеру забавным. Но сейчас он и сам, глядя на фотографии, сомневался, он ли на них вообще. Кто этот мальчик? Что у него в голове? В четырнадцать видна кардинальная перемена во взгляде. Джереми не нужно проверять дату фотографии, чтобы понять, какие события лежат между прошлыми и вот этой, с которой он начинает видеть то, что видит в зеркале по сей день. Жаль, что это не свалишь на солнечный ветер.