Меланхолия Джереми Фрейзера

В Италии солнечно и ясно, и небо такое непривычно чистое и голубое, что Оливер до сих пор в неверии поглядывает на него по утрам. Тут другие облака, другая природа и другие люди. Совершенно другая жизнь. Без таблеток всё ещё трудно. По ночам он часто видит развороченные тела, слышит крики. Чуть реже ему снится Джереми, который агрессивно сжимает его в своих руках и шипит что-то на ухо самым своим злобным и пугающим тоном. Оливер просыпается в холодном поту и трясёт головой, напоминая себе, что это просто сны - они нереальны, всего лишь компиляция его воспоминаний и страхов. Потом он выпивает стакан воды, и это действительно позволяет быстрее успокоиться. Сны при всей своей кошмарности быстро выветриваются. Ощущение страха, липкого и противного, никуда не уходит, но если не подкармливать его мыслями, то вскоре вновь засыпаешь. Оливер твердит себе, что странно бояться простых вещей. Он же не боится после теракта музыки или зданий? Так почему он должен бояться спать после плохих снов? К тому же, смена обстановки действительно отвлекает. Он общается с семьёй, которые не только мама и папа. Говорит на ломаном итальянском, но очень старается, и какая-то его тётушка уверяет, что у него прекрасное произношение, только грамматика и словарный запас хромают. Ну, или она говорит что-то похожее, ведь она вещает на итальянском. Его семья вообще плохо разговаривает на английском, и приходится погрузиться в итальянскую атмосферу с головой, отвыкая от всего. Даже от языка, на котором говоришь с детства. От всего общего с Джереми Фрейзером. Они всегда говорили на разных языках, но только сейчас это обрело такой прямой и приятный смысл. Родители взяли отпуск оба, и поэтому отдыхали вместе с сыном. Послезавтра вот собирались поехать в Рим, посмотреть город. Оливер ни разу там не был, и его прошлые визиты в Италию ограничивались Вероной и окрестностями. А даже если нет, Вуд был ещё маленьким и плохо помнил, что он тут видел и кого встречал. Тем не менее, воспоминания об этой стране имел тёплые и портить их не собирался. Единственное, что каждый раз заставляло немного нахмуриться - оливковые деревья. Кажется, он зарабатывал ровно ту же непереносимость, что была у Джереми к джему. Правда, того так звали все, и он, помнится, сам предложил это имя, а джем не любил в принципе. Оливер же вспоминал, кто именно называл его Оливкой, и раздражённо морщился. Пошёл он к чёрту. Или уже там? Италия всё-таки не похожа на его родные края. Оливер по сути своей вырос британцем. Ему недоставало южных своенравия и лени, экспрессивности и какого-то более лёгкого отношения к жизни. Интересно, будь он скорее итальянцем - пережил бы он произошедшее легче? У его родственников был большой дом в окрестностях Вероны. Большой, конечно, в сравнении с теми, среди которых Оливер вырос, а не по итальянским меркам: туда всего лишь впритык влезала вся семья без учёта друзей и каких-то ну очень дальних родственников. Тем не менее, сейчас несколько комнат пустовали, и на верхнем этаже можно было немного отдохнуть от шума. Не то чтобы итальянцы казались Вуду очень приставучими людьми, а их язык действовал на нервы - он просто не привык к такому количеству общения. Не верил, что все эти тётушки и дядюшки искренне рады его видеть, интересуются как там он учится и какие книжки любит читать. для Оливера в его реалиях это было немного... Диким. Наверно, он совершенно не доверял людям и не верил, что кто-то может быть в нём заинтересован. Что кто-то может любить его, видев всего пару раз в жизни. Он никогда особо не задумывался о своей итальянской родне и том, почему родители не переехали сюда. Чем-то им серое небо и переменчивая погода нравились больше, чем тепло и приятный климат. Хотя если термометр показывал больше тридцати, Оливер готов был стечь в щель между половицами и взмолиться, чтобы его вернули домой. А ещё от пасты, которой его кормили, начинало тошнить. Наверно, родители относились к этому как-то похоже? И всё же в Италии было хорошо. Когда ты тут на правах туриста, не обременённый домашними хлопотами, учёбой или чем-то ещё утруждающим, есть время смотреть на красоты, вглядываться с безопасного расстояния в людей, смущённо пытаться общаться на итальянском и каждый день гулять. С ним с удовольствием общались все вокруг, а тётушка щебетала, что Верона - один из самых главных городов любви, и Оливер обязательно встретит здесь кого-нибудь. Другая тётушка шептала, что на него положила глаз девушка за три дома от них, настоятельно рекомендуя улыбнуться ей хоть разок. Думая об этом, Оливер силился представить, как вообще будет с ней разговаривать с их-то языковым барьером, но в конечном итоге он ей улыбнулся. Тяжело этого не сделать, когда девушка стоит прямо перед тобой и улыбается во все двадцать восемь. Она сама пригласила его погулять, чем удивила вновь - для неё это явно было делом обычным, она не краснела и не бледнела, как он сам, и вообще излучала тонны дружелюбия. В момент, когда она под руку тащила его в одну из оливковых рощ, Оливер ощутил это премерзкое дежавю - его снова поймали на улице и без лишних разговоров увели за собой, имея какие-то романтического толку виды. А он снова позволил это сделать, на этот раз абсолютно потерявшись в воспоминаниях, завертевшихся в голове жутким калейдоскопом. Ему почти сделалось дурно от того, сколько раз за жалкие несколько минут в мыслях пронеслось имя Джереми и его лицо, от их совместной жизни, уместившейся в несколько мгновений. Мгновений до взрыва... Луче абсолютно не волновало, что парень краснеет и бледнеет от её внимания, как не волновал и языковой барьер - Вуд не улавливал и половины слов, что радостно вещала ему итальянка, но слушал её голос и иногда улыбался, по интонациям чувствуя что-то доброе. Иногда Луче пыталась говорить с ним на английском, но она была в нём ещё хуже, чем Оливер в итальянском, так что это не помогало установить более понятный обоим диалог. Но, кажется, Вуду было нормально и без полного понимания. Боже, он впервые в жизни действительно гулял с девушкой, которая проявляла к нему искренний интерес. На фоне всех прошлых событий и людей Луче казалась ему очень солнечной. Глядя на неё, он думал о том, что мог бы остаться здесь жить. В конце концов в родном городе его больше никто не держал. Оливер всегда был мастером обмана. Жаль, что он не мог обмануть самого себя, как бы ни старался. Он не знал, искренне ли улыбается, потому что после лекарств мир в целом казался более сносным, чем без них. Он подозревал, что его внезапная любовь к Италии - попытки изо всех сил отвлечься, и он вцепился в первую же возможность. Луче нравится ему не как человек, а как единственная, кто обратил на него внимание, и как противовес Джереми, которого он упорно пытался забыть. Но когда стараешься о чём-то не думать, мысли вечно именно о том самом. О прошлом ему напоминало всё подряд. Воспоминания смотрели своим цепким взглядом из стакана апельсинового сока, шептали в ухо с каждой нотой на фортепиано, случайно услышанном среди бесконечной музыки, память даже умудрялась обнимать его любыми футболками - они все были дальними родственниками той, что он забрал из чужого дома. Странно, что тот дом он как раз не считал таким уж чужим - на самом деле они неплохо уживались вдвоём в каких-то бытовых вопросах и умудрялись друг другу мешать не сильнее, чем собственные мысли. Его место было на диване с какой-нибудь книжкой, или на кухне в углу за столом. Здесь же Оливер чувствовал себя чужим, случайно помещённым в это прекрасное место. Он был той самой ложкой дёгтя в бочке мёда, пока все делали вид, что им нравится этот терпкий вкус. Он действительно старался говорить себе, что у него всё хорошо, что он счастлив и может больше не тревожиться. Даже в самых умных книжках писали о терапевтическом эффекте подобного самовнушения. Беда была в том, что Оливер, вопреки мнению окружающих, оказался не очень внушаем. Или очень хорошо им об этом лгал. Чтобы поймать Оливера на лжи, нужно было действительно поинтересоваться тем, что он думал и чувствовал, но никто не смотрел так глубоко. На самом деле подавляющему большинству людей всё равно, что крутится у вас в голове, и даже родители иной раз не хотят в это вмешиваться - у них точно такая же голова на плечах со своими мыслями и проблемами. Удобно делать вид, что всё хорошо. Только большинство героически врёт окружающим, а некоторые - сами себе. Оливер гораздо чаще лгал себе, чем людям вокруг, и это было главной ложью - им он врал почти постоянно. Есть разные типы лжецов: одни намеренно искажают факты, другие безобидно приукрашивают истории, третьи врут по обстоятельствам и всегда ради благой цели, а кому-то просто нравится намеренно вводить людей в заблуждение. Всё это переплетается между собой, образуя причудливые линии поведения. Единицы способны осознать, почему они продолжают говорить ложь. Оливер осознавал, но говорил сам себе, что совершенно не понимает причин. Ему так удобно? Это необходимо для удовлетворения потребностей? Он получает от этого удовольствие? Всё было не так. Оливер лгал потому, что умел это делать. Самосовершенствование - вещь хорошая, и когда-нибудь он сможет себя превзойти. Но всегда остаётся человек, которого невозможно надурить до конца - это ты сам. В Вероне действительно было непривычно тепло и солнечно. Дни текли неспешно и несколько шумно, но днём дом стабильно вымирал на пару часов. Все, кто мог, устраивали себе сиесту, даже мистер и миссис Вуд. Оливер никогда не спал днём, не имея такой возможности - ему и ночью-то без таблеток было дурно. Конечно, у него были ещё лекарства, но крепче от них не спалось. Ладно, на самом деле от них вообще не спалось. В моменты, когда дом засыпал, не важно днём или вечером, Оливер оказывался в затруднительном положении. Иногда его захлёстывала волна иррациональной паники от мысли, что ему тоже нужно спать. Его ждали ночные кошмары. Может, уже и не от впечатлительности, а в силу того, с какой тревогой он засыпал. Паста была вкусной. Да и это далеко не всё, что готовила семья, но от еды тошнило. Не до рвоты, но так противно и постоянно, скрадывая аппетит и всё удовольствие. Последствия расшатанных нервов и приёма какого-то лекарства, после которого плохо чувствуешь вкус. Это в прямом смысле убивало всякий вкус к жизни, и приёмы пищи иногда превращались в каторгу. Все эти люди вокруг, конечно, жаждали общения, но не из интереса к самому Вуду. Для одних он был диковинным гостем из дальних краёв, другие интересовались им из-за вбитой себе же в голову необходимости. Удовлетворения от этого общения было мало, хотя иногда удавалось успешно забыться. Помимо языкового барьера существовал чисто психологический - Оливер в принципе не был общительным парнем, даже если наедине с сбой мечтал о каких-нибудь людях рядом. Чудесная Луче была компанией более приятной, чем близкие и не очень родственники. Одновременно с этим она же была самым невыносимым человеком - Вуд постоянно сравнивал её со своим бывшим парнем, что вызывало далеко не самые приятные воспоминания. Да и от приятных на самом деле становилось куда больнее. И вот таким, печальным и погружённым в прошлое, ему приходилось улыбаться и подбирать на неродном языке слова. Чужие слова чужого человека, не имеющего с ним ничего общего. Есть такие люди, которым плохо всегда и везде, и Оливер безо всякого труда узнавал себя в них. Они вечно никуда не вписываются, хотя вроде как пытаются, но вяло и незаинтересованно, заранее решив, что идея обречена на провал. Они всегда находят поводы для недовольства, а если вдруг нет, то недовольны этим фактом. Но если спросить такого человека о чём-нибудь, он вероятнее всего машинально солжёт, причём в любую сторону - плюс или минус. Это глубже, чем некоторые потаённые мысли - в самой человеческой сути. При этом Вуд мог назвать сотни причин, почему имеет право находиться в таком состоянии, и это было самой главной чертой этого типа, о чём он, конечно же, прекрасно знал тоже. С другой стороны, пытаясь разобраться во всей этой мешанине из обмана, самообмана и вполне настоящей искренности, Оливер всё глубже вяз в раздумьях. Он определённо имел право улыбаться вымученно, надеясь, что это вскоре поможет. Он действительно ждал, когда же ему полегчает, и старался избегать того, что вызывает расстройство и беспокойство. Но что ему делать, если одни и те же вещи вызывают совершенно разную реакцию в течение суток? Как понять, за каким душевным порывом последовать нужно, а за каким не стоит вовсе? Выполняет ли самообман регулирующую функцию в его поведении и во что он превратится без него? Выбрать универсальный ответ не получалось. Вуд противоречил сам себе, и каждый раз возвращался к первоначальной позиции. Сложно что-то изменить, когда не знаешь, что именно нужно менять и для чего. Наверно, поэтому люди остаются самими собой, имея при этом множество вариантов из тех, кем могли или хотели бы быть. Но странно было бы утверждать, что Оливер с кислой миной наблюдает за движением мира и ничего не делает для спасения себя из ямы, в которую сам же когда-то влез. Он как раз активнее всех старался, и именно это иногда удручало сильнее всего в течение дня. Чем быстрее от чего-то бежишь, тем усерднее оно догоняет, и когда у тебя кончаются силы, случается катастрофическая встреча. Выносливости Вуду всегда не хватало. При всём желании он просто не мог окончательно оторваться от воспоминаний и себя самого. Новое место совершенно не решало его проблем. Да, хорошее и менее травмирующее расшатанную психику, но тем и странное - чужое и непривычное. Оливер не мог решить, лучше ему здесь, или в привычной, но болезненной домашней обстановке. Он просто вёл себя так, как обычно - приспосабливался и мимикрировал. Он честно старался. Он лгал изо всех сил.