Меланхолия Джереми Фрейзера

Джереми плохо спится. Его снова зовёт Смерть, и на этот раз он идёт через поле чёрных немофил, разбросанных мазутными пятнами по бесконечному кладбищу, плавно переходящему в ад. Он снова слышит крики убитых людей, а Смерть манит его пальцем и одновременно опаляет ледяным дыханием затылок. Он просыпается, нервно вздрогнув. Из приоткрытого окна спальни веет прохладой. На улице собирается если не гроза, то просто дождь. "Прямо как тогда", - бесцветно думает Фрейзер, натягивая одеяло повыше и отворачиваясь к стене. В квартире очень тихо, и Маттейс, наверно, всё ещё спит. Проверять парень не собирается и прикрывает глаза, надеясь ещё немного поспать, но мысли в голове уже начали свою деятельность, подсовывая цепочки к осмыслению. Джереми думает о том, что непривычно ночевать в квартире с кем-то не будучи с ним в одной постели. Это мысли не только о сильно преувеличенных слухами любовных подвигах, но и просто о друзьях - будучи человеком достаточно охочим до тактильного контакта, Джем абсолютно не смущался компании близких в своей спальне. То, что он спал в обнимку с Виллемом, стало давно привычным, и остававшийся на редкие ночёвки Кимо тоже обычно раскидывал конечности в непосредственной близости от Джема. Маттейс спал на диване. Джереми пришлось искать гостевой комплект спальных принадлежностей, хотя он сильно слукавил бы, сказав, что открыть дверцу шкафа - это серьёзная экспедиция. Даже если уже очень-очень хотелось спать. Может, дело было всё же в погоде... Голова противно гудела, словно и физически ощущала близость воспоминаний о грозе, ударе и последующей травме. Всплыли в воспоминаниях и слова врачей о возможной метеозависимости, которой Джем ранее не отличался. Подумалось, что хорошо, что на подушку не бежит кровь из носа. Самочувствие было действительно паршивым, клонило в сон, и Джереми не был уверен, вызвано это недосыпом или ровно обратным ему состоянием. Почему-то память отказывалась предоставить отчёт по наспанным часам, хотя внутренний хронометр всегда работал исправно. Джереми не был соней и до больницы мог забывать про сон в принципе. А ещё ему не снилась смерть, становившаяся всё более узнаваемой, словно та была его старой доброй подругой, которую он предал. В последнее время он часто думал о смерти, но не своей собственной, что обычно подразумевается в таких случаях. Мало кто мог похвастаться (и стал бы это делать) убийством группы незнакомых ему людей руками такого же незнакомого человека. Это всё ещё выглядело странным и нереальным даже в его собственных глазах, и иногда Джереми задумывался, не видит ли какой-то затяжной сон, и не поехала ли у него крыша, превратив весь мир в простую галлюцинацию. Это могло бы многое объяснить, начиная от реакции друзей и заканчивая развязкой. Фрейзер мог бы разложить действующие лица на свои внутренние мотивы - Виллем был бы его более уверенной и враждебной стороной, Маттейс отвечал бы за попытки осознать своё положение, Оливер отражал бы остатки жалости и сочувствия, а Генриетта - преследующее чувство вины, в то время как остальные друзья были просто частью этого шоу. Но всё было взаправду, и никакие волшебные таблетки не исправили бы положения. Он действительно это сделал, у него всё получилось, а последствия не смогли за ним угнаться в должном виде и явились оконной рамой. Последняя мирно дремала у стены в гостиной, как дремал Маттейс. За окном уже накрапывал дождь, фоновым шумом напоминая о карнизах с металлической облицовкой и подъездных козырьках. Оливер любил такую погоду и нередко устраивался подле окна с книжкой, что напоминало Джему рекурсию - иногда на страницах было описано ровно то же самое, и получалось, что Оливер читает буквально о себе. Впрочем, то были любовные романы, не заканчивающиеся такими трагическими событиями, и даже если в них описывались негодяи, зачастую они оказывались вполне неплохими людьми с тонкой душевной организацией. О себе такого Фрезйер сказать не мог, да и сам Вуд не стал бы. Может, Джереми и не был законченной мразью, но начатой - точно. Всё это навевало облака воспоминаний. Людям свойственно вспоминать, ведь зачастую то, что мы хотим найти, существует только в нашей памяти. Джереми не будит Маттейса и тихо крадётся мимо него на кухню. В холодильнике кислый апельсиновый сок, а настенные часы снова мигают временем. Парень смотрит в окно, новое и безопасное, и буквально ощущает привкус разочарования во рту, который не способна перебить цитрусовая кислинка. Привычки теперь какие-то не такие, и всё не так. Пожалуй, с ним действительно было что-то не то, ещё с самого возвращения в квартиру. Воспоминания продолжали крутиться в голове кинолентой, и вот он видел, как в углу кухни неуверенно жмётся Оливер. Затем память стала отрывным календарём, изо дня в день транслируя перемещения Оливера и изменения в его поведении. Он часто смотрел в окно, подперев голову рукой, или ковырялся в тарелке, потому что не умел готовить и возложил эту обязанность на Джереми. Пожалуй, в воспоминаниях Вуд был куда лучше, чем на самом деле, и это вызывало чуть грустную улыбку - Джереми любил свои воспоминания о парне, но совершенно не любил его самого. По крайней мере сейчас. Как ни странно, но погружаясь в прошлое многое можно найти, равно как и многого не обнаружить. Забытые вещи словно исчезают со страниц хроник, и они кажутся изменёнными. Джем не может вспомнить, какие воспоминания настоящие, а в какие он уже вмешался, видоизменив их. Мало кто вообще об этом задумывается, гоняя память по кругу и превращая её не в то, чем она была, а в то, чем он хотел бы её видеть. Замешивая в миске ингредиенты для блинчиков, Джереми в очередной раз сетовал самому себе, что его уже тошнит от этого блюда, и что он ненавидит джем, который исправно покупает для хранения в кухонном ящичке. Всё это похоже на проявления мазохизма: думать мысли, от которых тошно, делать то, чего на самом деле не хочется, и давать себе то, от чего заведомо пытаешься уйти. Быть может, он всегда таким был, и его жизнь - закономерный результат попыток сделать её ещё хуже? Есть ли что-то, к чему он мог бы стремиться сейчас? Взбивая тесто венчиком вручную, Джереми смотрит на клочок пола перед окном и видит самого себя в луже крови. Та впиталась в межплиточные швы, сделав их темнее, и теперь кухня носила явный отпечаток произошедшего. Воспоминания рисуют его тело со стороны, то, как он лежит, согнув ноги в коленях и прикрыв глаза рукой, и как намокает его одежда от льющего через окно дождя, а воротник домашней футболки - от крови. Выглядит так, словно он действительно всё это видел, стоя вот здесь, и не имел к происходящему никакого отношения. Кажется, как-то так видел воспоминания Виллем - всё помнящий, но как бы совсем непричастный к собственной жизни? Нет, это было что-то другое. Вот в кухне появляется обеспокоенный Оливер, но его лицо в воспоминаниях слегка размыто, а позы меняются как в диафильме с недостающими кадрами: резко и не всегда логично. Память услужливо рисует самого Джереми, но затрудняется нарисовать его парня, потому что себя он тогда чувствовал, а видеть Оливера был уже не в состоянии. Они стараются, как могут, в попытках воспроизвести то событие. Только какой в этом смысл? Что он вообще может увидеть в этих воспоминаниях? Ответ был прост: Джереми нравилось крутить одно и то же в голове по десятку раз, превращая память в дырявую сетку, которой не помогут никакие заплатки. Он помнил всё и ничего разом, потому что события были безнадёжно изменены его же домыслами и фантазиями. - Почему ты не выбросил оконную раму? - с порога спрашивает Маттейс. Он выглядит заспанным и трёт глаза рукой. Это было бы почти милым, не знай Джереми этого человека. Зато этот вопрос позволяет вынырнуть из бесконечного цикла просмотра воспоминаний. Они обретают более чёткое направление и меняют временные рамки в поисках ответа на заданный вопрос. Джереми мешает тесто в другую сторону, уже громче стуча веником по стенкам миски. Всего пару лет назад он и подумать не мог, что у него будет этот пресловутый венчик, и что ему самому придётся им орудовать. И всё-таки к раме... - Она будет моей памятной вещью. Как хлам в твоей квартире или гвозди у Вила в кармане. Джереми так и не мог дать внятный ответ на вопрос, почему Виллем носит в кармане те самые гвозди, от которых у его остались шрамы, но понимал причины этого поступка. Он тоже ощущал это неведомое родство с тем, что когда-то сделало ему больно, но точнее - изменило его жизнь и стало поворотной точкой в сюжете его истории. Люди наделяют сакральным смыслом весьма странные вещи, и их мотивы не всегда кристально ясны. Фрейзер запросто представлял, как можно хранить дома какой-нибудь камень из почки, потому что это ведь часть тебя, ты её любовно растил и потом тяжело с ней расстался, и эта боль из памяти не сотрётся уже никогда, лишь притупится. Он мог представить и то, как люди перекладывают ответственность на вещи, будто несчастливая футболка, которая всё равно будет храниться дома на всякий случай (который не наступит, ведь кому нужно намеренно убавлять удачу?) или часы, непривычно надетые на другую руку. Иногда совершенно не хочется признавать свои ошибки и банальную несправедливость мира, и проще переложить всю ответственность на что-то неодушевлённое, создать из него ритуал и более не повторять. Джереми знал и то, что люди носят на шее бритвенные лезвия, потому что те вызывают ассоциации с кровью и смертью, и считают это своего рода красивым. Наверно, всем просто нравятся вещи, которые делают больно, но не все готовы это признать. Сколько раз мы гоняем по кругу самые ужасные моменты своей жизни и всё не можем остановиться, отхлебнув недостаточно переживаний? - Ты так и будешь хранить её в комнате? - бесцветно уточняет Маттейс. В реальности не прошло и минуты. Все эти громоздкие и мрачные мысли влезают всего лишь в пару секунд реального времени. Если, конечно, считать время чем-то действительно существующим. - Вряд ли она влезет в кладовку. Может, повешу на стену в качестве картинной рамы, или сделаю вид, что это фальшь-окно. - У тебя недостаточно свободного места на стенах, - заметил Вейер. - Только если на кухне, но рама будет мешать. - Да, ты прав... - в квартире Джереми не было такого скопища древней мебели, как у Маттейса, но всё же стояли шкафы да стенки, сжирающие часть пространства. Джем никогда не жаловался на тесноту - ему хватало места, а вся эта мебель создавала уют. Ему было бы некомфортно в большой и пустой квартире. - Её можно прикрепить к потолку, - заметил Вейер, занимая табурет. То самое место, где ранее каждый день Джереми видел Оливера. - Чтобы она упала на меня оттуда, завершая начатое? - Джем живо представил, как рама срывается с потолка и бьёт его по голове сверху. Больно и тяжело, но Фрейзер может уже ничего не почувствовать - ему казалось, что второго подобного удара он не переживёт. На самом деле он мог не пережить и первый, но повезло. Странно, что в зависимости от точки зрения плохое может вдруг стать хорошим лишь потому, что не сделалось чем-то ещё более худшим. Оконная рама на потолке - это ружьё на стене, которое вешают в декорациях спектакля. Оно обязано выстрелить. Как жаль, что в реальной жизни все вещи - точно такие же ружья. - Тебя пугает эта перспектива? - бесцветно интересуется Вейер, и в этот момент он удивительно похож на Виллема: в бесчувственном и спокойном тоне явственно ощущается смысловая насмешка, которой её источник не придаёт никакого значения. - Скажем так, мне определённо не хотелось бы снова попасть в больницу от удара по голове, а шанс упасть с потолка у рамы выше, чем у светильников и самого потолка, и урон больше, чем если я вдруг словлю на свою не слишком везучую голову лампочку, выпавшую из патрона, - если думать логически, то случиться может всё, что угодно, но некоторые события более вероятны, чем другие. Можно заметить, что самое невероятное имеет тенденцию случаться как можно чаще, но это никем не доказано и не имеет смысла. Да и что плохого во вполне понятных опасениях? Инстинкт самосохранения у Джереми, вопреки ожиданиям некоторых его знакомых, работал исправно, и умирать парень совершенно не собирался. По крайней мере в ближайшее время, если бы мог на это влиять. - Можно минимизировать последствия, повесив раму там, где ты реже находишься. - На небесах? - как-то невесело усмехнулся парень. - Всё равно она упадёт именно тогда, когда я буду под ней, иначе это не имеет смысла. Да, в жизни вообще мало смысла, но я бы даже расстроился, упади эта рама в конечном итоге не на меня, ведь как же так? У неё для этого все условия, а она совершает досадную промашку. Я не знаю, что более красиво - падение рамы на меня или вариант, где она падает мимо. - А варианта, в котором она не падает вовсе, у тебя нет? - Он очевиден и тем абсолютно невероятен и скучен. О чём тут думать, если нет никаких последствий? - Отсутствие последствий - это тоже последствие. - Нет, отсутствие последствий - это именно отсутствие последствий, а не их наличие. Когда у тебя в кармане нет денег, ты тоже можешь сказать, что у тебя есть нисколько денег, и это будет логически верным, но абсолютно бессмысленным. Маттейс не спорит, просто глядя в стол. Джереми так и не может понять, о чём он думает в такие моменты, и не представляет, как ему это удаётся. То есть конечно же у Вейера что-то происходит в голове, и наверняка его внутренний голос тоже никогда не смолкает, но что именно он говорит? О чём рассуждает Маттейс, когда Джереми рассуждает об этом? - Тебе снилось что-нибудь? - любопытствует Джем, выливая первую порцию теста на уже раскалившуюся сковороду. - Нет, ничего, - отвечает Маттейс. - Есть версия, что отсутствие воспоминаний о снах не означает, что их не было, но я думаю, что это неправда, ведь существует фаза сна, когда люди действительно не видят никаких образов. - Либо сам сон заключается в пустоте, - замечает Вейер. - Снится отсутствие сна. - Знаешь, с одной стороны отсутствие чего-то не может быть чем-то, а с другой... Это ведь уже что-то. Сложные тонкие материи, не иначе, - как-то невесело фыркает Джем. - Иногда я тоже хочу, чтобы мне снилось отсутствие снов. - Ты видишь кошмары? - пытается приоткрыть завесу тайны Маттейс. Ему интересно знать о Джереми всё, глубже погружаясь в его жизнь и мысли. В конце концов все влюблённые это делают, осознанно и не очень. - Не совсем... - Джем думает, как описать свои сны и стоит ли, но решает, что Маттейсу всё равно не с кем и не за чем обсуждать его секреты. - Иногда я вижу во сне, как Смерть зовёт меня за собой, и слышу то, что подразумевается моим сознанием как голоса убитых, которые попали в адское пекло. Смерть зовёт меня в ад, где находятся те самые души, и если им удаётся до меня дорваться, они стараются разорвать меня на куски. А ещё я часто вижу небо из жидкого металла, может быть ртутное, и оно всегда падает на меня сначала по капле, а рано или поздно - целиком, иногда холодное, а иногда - горячее. Из раза в раз сны всё более знакомые и не могу сказать, что пугают меня. Они как приевшаяся история. - Ты не думал, что всё-таки ощущаешь вину за содеянное? - вполне резонно подмечает Вейер. - Думал, - просто соглашается Джем, откидывая очередной блинчик на тарелку. Они давно не идут у него комом, ни первые, ни последние. - Но мне не стыдно перед ними за то, что они оказались там - я всего лишь вполне естественно не хочу оказываться рядом. Кому вообще понравится, что его пытаются разорвать на части? - Хорошо. Почему они тянут к тебе руки? - Потому что я понимаю, что совершил ужасный поступок, и всё же отдаю себе отчёт в этом? На их месте я бы тоже захотел мстить. Если ты думаешь, что они олицетворяют моё чувство вины, то... Не уверен, что это действительно так. Больше похоже на страх перед последствиями. Они - это последствие, и в жизни на их месте стоят как раз выжившие. За всем этим почти теряется факт, что Джереми упоминает страх. Редкий гость в его речах, о котором он обычно умалчивает. Не то чтобы он ничего не боится... Всего лишь не афиширует слабости. Иногда забывается в кругу близких. - Но та же Генриетта тебе не снится, - тем не менее Маттейс не цепляется к его словам, продолжая упорно идти к самой сути. - Заметь, мне на эту тему снится вполне однотипный сон, а все другие - они о чём-нибудь ещё. Наверно, она снилась мне в какой-то из разов... - Джем погружается в воспоминания, пытаясь выловить подходящее, но смутно припоминает лишь то, что оно вообще у него было. - В том сценарии ей уже не остаётся роли. - Смерть не похожа на неё? Джереми рад бы ошарашенно выронить из рук миску с остатками теста, осознав с чужой подачи нечто настолько очевидное, что перехватывает дух. Ну конечно же... - Нет, - он просто пожимает плечами. - Они вообще не похожи, и Смерть не напоминает мне ни одну из моих знакомых девушек. Если это и человек из моих воспоминаний, то явно увиденный мельком. Ничего примечательного, пускай она и красива. - У этого сна обязательно есть причина, - не унимается Маттейс. Джем ставит перед ним тарелку с обещанными блинчиками и достаёт из кухонного шкафчика банку джема, который терпеть не может. Но обещания есть обещания, и никто его за язык ночью не тянул. - У всего на свете есть причины, Тейс, - Фрейзер очень редко зовёт его по имени в разговорах. - Только сны на то и сны, что иногда они просто снятся. Я думаю о них, запоминаю, вижу снова, и так по кругу. Возможно, мне нужны яркие впечатления. Если честно, я никогда не был из породы людей, которые видят ночью то, о чём думали с вечера, и влиять на содержание своих снов не могу. Я вижу то, что вижу. Как в жизни, - задумчиво подытоживает он, садясь напротив гостя. Они едят молча, и Джереми без энтузиазма ковыряется в своей тарелке. Одно и то же из раза в раз... Этих воспоминаний у него хватит на несколько альбомов, которые можно показывать знакомым, вводя их в полнейшие замешательство и скуку неизменными кадрами, но сделанными вроде как в разное время. Кухня, Джереми, блинчики и джем. Хоть что-то не меняется. - Ты знаешь, - вдруг начинает Фрейзер, окончательно приняв тот факт, что у него нет аппетита, - может я просто слишком всё затягиваю? Маттейс поднимает на него взгляд и не разговаривает с набитым ртом. Джереми и не нуждается в ответе, без лишних просьб поясняя суть сказанного: - Вместо всех этих плясок с бубном я давно мог бы навести нормальные справки, внимательно покопаться в доступных материалах дела, вместе с Ио проверить все записи с камер и составить нормальную, адекватную линию защиты на несколько возможных вариантов обвинений в свой адрес, и вместо того, чтобы играть с Генриеттой - почему бы не звать её всё-таки Генри? - в кошки-мышки, я бы просто проигнорировал её и жил бы как жил. Без вот этих разламываний собственной головы, без навязчивых мыслей по кругу, неосознанных попыток приобщиться к оккультизму и без лишних телодвижений. Я каждый день обещаю со всем разобраться и всё не разбираюсь, зарываясь поглубже в мрачные думы бог весть о чём. Наверно, я всё-таки поступаю неправильно? Не так, как когда я начал всю эту историю, а... Просто неправильно. Для себя. Как ты думаешь? - С тобой всё в порядке? - почти встревоженно спрашивает Маттейс, отодвигая тарелку в сторону. - Нет. Я не в порядке, - пожимает плечами Джереми. - И я в нём никогда не был. Он смотрит за окно на слабо моросящий дождь и выглядит куда старше и мрачнее, чем его помнят все знакомые. Чем его вообще могли бы помнить... Погружаясь в воспоминания прошедших недель, Джереми почти обещает себе вот сейчас-то со всем разобраться, всё устроить и разрешить, но внезапно апатично машет на это рукой. Ему не хочется ни обещать себе чего-то, ни делать. Наверно, он бы просто смотрел в потолок, пока снова не надоест. Всё, что его отвлекает - рука Маттейса, внезапно лёгшая на лоб. Джем поднимает на него взгляд, оценивая этот глупый и такой человечный порыв проверить, не поднялась ли у него температура. И видит бог, будь Вейер хоть чуточку более впечатлительным, его сердце сейчас зашлось бы в удушающем вальсе беспокойства.