Меланхолия Джереми Фрейзера

Все костяшки домино, продолжающие рассыпаться по городу, пришли в движение именно здесь - у консерватории. Не внутри, где прогремел взрыв и оборвались жизни, а снаружи - где другие люди могли это наблюдать. Костяшки продолжали падать одна за другой и сейчас, задолго после взрыва, и могли находиться в движении до скончания времён. Говорят, что преступники всегда возвращаются на место преступления, и в данном случае утверждение было справедливо. Правда, стоило отметить, что непосредственно местом преступления была как раз квартира Джереми, куда он приходил как к себе домой, потому что это и был его дом. Взрыв, подготовка к нему - это всё, конечно, важно и является частью дела, но сам заряд родился в квартире, собранный на полу в гостиной. Все остальные места в городе были следом преступления, а не его источником. Кроме консерватории была примыкающая к ней улица с трубой водостока, было кафе неподалёку, а также одному Виллему известные места, где он забирал необходимые для изготовления пояса материалы. Если углубляться в причинно-следственные связи, то начальным импульсом, опасно пошатнувшим домино, был именно Янсзон, решивший познакомить будущих сообщников в преступлении. Но если копнуть ещё глубже, то люди, обвиняющие во всём Тревора, на самом деле правы - никто не тянул его за язык изначально и не заставлял соглашаться на чужие странные предложения. Он сделал это сам и являлся преступником посмертно, что, впрочем, никак не умаляло вины Джереми и Виллема в содеянном. Горожане не простили граффити группе уличных художников, и без него консерватория выглядела не так угрожающе и монументально, как могла бы выглядеть с ним. Может, ребята и восстановят свою работу время спустя, когда события останутся в прошлом, а свежие раны немного затянутся, и тем самым расковыряют их вновь. Один из участников этой затеи, Хейке, никогда не был злым, но спокойно относился к смерти, полагая, что лучше помнить, чем забывать. Даже если кому-то становится больно при одной только мысли о когда-то случившемся. Глядя на место, для всех являющееся местом преступления, Джереми не испытывал ничего особенного. Он видел в кадрах своих воспоминаний дым, напуганных людей и самого себя, стоящего неподалёку, словно так и должно быть, а он был лишь сторонним наблюдателем. Отчасти это было похоже на путешествие во времени - он мог видеть прошлое со стороны, словно так оно и было, и своего рода власть над временем выглядела именно так. Воспоминания - причудливая вещь, способная искажаться невероятными способами, и Джем уже не раз убеждался, что найти первоисточник со временем станет нереально, потому что попросту забывается, что он должен быть. Правда становится ложью, ложь - мнимой правдой, и память превращается в набор картинок и слов, которым больше нельзя доверять. Уже сейчас память была искажена, и чем дольше Джереми вглядывался, тем меньше был уверен в правдивости. Рядом с ним находился свидетель событий со своим набором воспоминаний, часть из которых была общими, но исходила от разных точек зрения. Маттейс тоже мог видеть их встречу в прошлом со стороны, искажённо и бесцветно, но воспоминания не заставляли его сомневаться в их реальности. Увы, невозможно было проверить, насколько сильно его мозг способен их исказить со временем, но Вейер никогда не замечал за собой разницу в восприятии событий своей жизни со временем. Может, его безэмоциональность действительно страховала воспоминания от перезаписи, а может, он не способен был это отследить как раз по этой причине. Тем не менее он не сомневался в том, что его воспоминания реальны и был прав в любом случае. Они не говорили об этом вслух. Просто стояли на углу улицы и смотрели на место происшествия, как это называли в новостях, и крутили киноленты воспоминаний в своих мыслях. Каждый видел в прошлом что-то своё. Джереми так и не мог ответить, откуда в его голове взялась та злополучная мысль о взрыве. Некоторые предыстроии мы запоминаем чисто случайно, привязывая их к зрительному образу или звуку, но большинство мыслей появляются словно из ниоткуда и исчезают туда же. Это как же естественно, как ход вещей, и потому не является удивительным озарением. Но Джереми хотелось бы помнить, из какого набора мозг вдруг сгенерировал эту странную идею, что возвело курок в его сознании и почему мысль появилась тогда, когда появилась, попав в цель, а не исчезла бесследно. В конце концов без его идеи ничего бы не произошло. При тех же вводных данных он мог просто предложить вскрыть вены или повеситься, не вовлекая в это других людей. Или наоборот дать оружие и устроить расстрел мирного населения, неминуемо окончившийся бы и гибелью пианиста. Любой из этих вариантов гораздо проще и очевиднее, чем взрыв. Наверно, именно поэтому тогда о них совершенно не подумалось. Консерватория была открыта. Не приглашающе, но как факт, и это выглядело странно. У входа всё ещё были фотографии погибших, но изнутри доносилась едва уловимая с расстояния музыка. Необходимость помнить и желание забыть причудливо переплетались на пороге: жизнь продолжалась, но люди на фотографиях замерли в вечности и не могли продолжиться вместе с ней. Маттейс едва заметно кивнул в сторону поворота, предлагая перестать уже пялиться и пойти хоть куда-нибудь. На них не косились люди, но на фоне подозрений от толком не знакомой им девушки всё могло выглядеть слишком подозрительно, являясь таковым на самом деле. Джереми кивнул в другую сторону, в ту, где было кафе, и ребята пошли туда. Просто мимо и далеко. Туда, где можно будет поговорить, не оглядываясь по сторонам. - Как-то так всё и было, - после долгого молчания заметил Джереми за чашкой кофе. Этот напиток начинал ассоциироваться у него со смертью, будь то невнятная жижа после похорон или кофейная гуща в доме Грезе. - Я действительно не вижу, что именно ты упускаешь, - заметил Вейер. - Здесь не хватает какой-то детали. - Ты даже не представляешь, насколько сложные конструкции я перебрал за это время. Ответа попросту не существует. Джереми вновь замолчал, не собираясь в людном месте озвучивать то, что прокручивал в голове всю их прогулку. История с Генриеттой упорно не сходилась на Виллеме. Конечно, тот всегда был камнем преткновения абсолютно у любых обстоятельств, но сейчас он был тем, что ломало любой безупречный механизм. То есть если Генриетта знала, что Джереми готовит теракт, она должна была видеть или слышать что-то такое, что бы подтверждало информацию, а почти всё, кроме общения в переулке, было связано с Янсзоном. Но он же был тем единственным в компании, на которого почему-то не падало подозрение девушки, и либо у неё в голове была какая-то альтернативная история, либо она намеренно пыталась свести Джереми с ума. Он успел сотню раз прикинуть, не видела ли Генриетта его у окон консерватории, но считал, что заметил бы наблюдение, тем более, если бы она сама находилась в здании и смотрела на него из окон. Джереми точно знал, что они не жили друг напротив друга и был уверен, что его действия дома в гостиной никак не просматривались с окон других домов. Он ничего сам не покупал и не забирал без участия Виллема, а значит эти моменты отсекались сами по себе. Конечно, уверенность Джереми в незаметности не превращала разговор с пианистом в никем не наблюдаемое событие, но он даже самым сложными логичными и не очень цепочками мыслей не мог объяснить, что такое и когда увидела Генриетта, что в её голове он был виновен априори, а Маттейс являлся его соучастником. Конечно, всегда оставался Вейер. Джереми вообще ничего не знал о том, где он проводит время и как часто бывает в местах помимо дома и училища, и не вышло ли так, что в те дни они бродили где-то рядом, сами того не зная. Это могло бы косвенно объяснить теорию их соучастия, но должно было быть что-то ещё. Ключ от этой шкатулки с тайной был только у Генриетты, и Джем полагал, что никогда не узнает ответ. Если только не пообещает сознаться во всём в обмен на подробный рассказ, как девушка его вычислила. Сознаваться он, конечно, не собирался. Сделав ещё глоток кофе, Джереми потёр переносицу. Голова мерзко ныла от этих мыслей. Его всегда раздражали вопросы без ответов и невозможность дойти до чего-то самостоятельно. Одно дело - использовать для достижения целей других людей, и совсем иная ситуация, когда без них достижение цели невозможно вовсе. Почти как вопросы Виллема к Тревору, которые натурально сводили его с ума невозможность услышать ответы, потому что единственный источник сакрального знания уже мёртв. Да и знал ли он что-то на самом деле, или им просто хотелось бы так думать? Вопрос о том, что творится у других людей в головах, всегда волновал Джереми. Могут ли они знать то, что знает он, существуют ли люди, способные читать мысли на самом деле, как именно другие думают и какую неведомую логику используют, что за набор автоматических мыслей в них сидит и какие воспоминания они крутят в головах, когда не могут уснуть. Ответ на любой вопрос о другом человеке мог бы здорово его описать, будь возможен. К сожалению, мы никогда не узнаем, что думает наш лучший друг или случайный прохожий на самом деле. Мы даже не узнаем, думает ли он вообще, если хоть ненадолго допустить возможность, что наша жизнь - это сон. Наш ли, чей-то ещё... Быть может сам Джереми - всего лишь кошмар, приснившийся Генриетте, и потому она знает то, чего не может знать он сам? - Когда я был здесь в последний раз, времени оставалось немного. Я помню, о чём мы говорили, но совершенно не могу вспомнить, что заказывал, будто этого не было, - поделился Джем. - Просто ты думал о другом, и неважные детали не записались в память, - ответил Вейер. Он казался голосом разума, логичного и оттого безжизненного, неинтересного. - Либо я помню это, но не могу извлечь воспоминания наружу. Знаешь, Вил помнит свою жизнь в потрясающих деталях, да даже мою он помнит лучше, чем я, но вот ведь ирония - он не в состоянии помнить самого себя. То есть вдвоём мы могли бы помнить вообще всё в подробностях, если бы наше сознание не вмешивалось в то, что мы запоминаем. - Но в ваши воспоминания могли бы не верить другие люди, - осознанно или не очень, но Вейер подлил масла в только начавший затухать костёр чужих мыслей. - При обилии описаний одного и того же исторического события мы всё равно не знаем, что было на самом деле, и так во всём. Легковерные люди принимают любые слова за чистую монету, сомневающиеся - не верят ничему. По сути, конечно, ни в чём уверенным быть нельзя, потому что не существует единственной правильной трактовки события, но какой тогда в этих вариантах смысл, если их нельзя отметать? Даже математику, науку естественную и точную, можно полагать ложной, всего лишь допустив, что в ней всё должно быть иначе, например, числа идти в другом порядке. И так во всём... Любая дурацкая мелочь может перевернуть всё с ног на голову, даже не существуя. То, что находится у людей в головах, и есть их мир, ещё более неизведанный, чем космическое пространство, в которое хотя бы можно нацелить телескоп. Впрочем, если совсем отказаться от привычных понятий и мировоззрения, то что есть космос и телескоп? Что вообще есть? Джереми подпёр голову рукой. Когда он уносился в эти дебри философских вопросов, ответы на них всегда оставляли послевкусие недосказанности. Наверно, ему было бы куда проще жить, если бы он не ставил под сомнение вообще всё, включая собственное существование, и хоть в чём-нибудь был бы уверен на сто процентов, как была уверена в его виновности Генриетта. Маттейс прослушал монолог с интересом, но ничего не сказал. Он прекрасно понимал, что несмотря на все свои абстрактные рассуждения и слова о том, что Джереми надоело искать смысл в смысле, он не прекратит это делать, а сейчас продолжает думать о том, как оказался в этой ситуации. Вейер тоже думал об этом, на свой лад прокручивая в голове события, и рад был бы подарить Джереми хоть немного опыта из своего разума, но в глобальном смысле это бы ничего не дало. Думая обо всей этой истории и том, зачем Фрейзер притащил их к консерватории, Маттейс убеждался в том, что ответ на их вопрос слишком очевиден, чтобы быть реальным. Обычно на что-то естественное и невзрачное люди закрывают глаза, потому что оно не представляет для них интереса, но Вейер ориентировался в мире как раз по тем признакам, которых не замечали все остальные. То, что было заложено в них природой и социумом, Маттейс вынужден был постигать самостоятельно, а оттого имел обострённую внимательность к простым, естественным вещам. Вот только он действительно не мог найти, что они опускают. В описанной Джереми схеме с воспоминаниями от нескольких людей он мог бы стать глазами на затылке, которые видели бы всё то же самое, но с совершенно непривычного ракурса. Память Маттейса была чёткой, как швейцарские часы, но обрывочной - через целые сцены пролегали мостики описаний и просто мыслей, связывающих его жизнь в одно целое. Тот день знакомства он, конечно, помнил иначе, чем Джем, но тоже не обратил тогда внимание на ту девушку. Он даже не знал, кого именно помогал выносить из консерватории и не интересовался этим после, увлечённый новым знакомством. Может, стоило бы? Может, это из-за него у Генриетты поехала крыша? Маттейс допускал вариант, что на его руках была кровь её младшей сестры, но не знал этого наверняка. К сожалению, спросить было не у кого, и эти свои мысли он благоразумно не озвучивал Джереми. Тому бы, конечно, понравилась очередная теория о чужом ментальном здоровье, но как бы в конечном итоге это всё не подорвало его собственное. Маттейс правда старался думать логически, но ответить на вопрос это ничем не помогало. Они вдвоём ломали голову, каждый по-своему, и пили кофе. Консерватория была рядом, и от неё продолжали падать метафорические доминошки, порождая катастрофические последствия. Джереми не любил классическую музыку и в саму консерваторию не просился. Да и толку с того, что она была открыта для посещения, было немного - концертов там не было. Словно пианист Тревор был единственным на всю округу человеком, способным собрать зал. Может, оно так и было, но есть же кроме него люди, играющие на инструментах? Фрейзер же их слышал. Если постараться абстрагироваться от воспоминаний о пока что нерешаемой загадке с обвиняющей его девушкой, можно попасть в другие воспоминания. Даже не в те, где он знакомится с Маттейсом, а, допустим, в те, где он живёт с Оливером. До или после взрыва. Тот вообще разделил жизнь всех людей надвое, как разлом. У кого-то получился новый материк, а у кого-то - самая банальная задница. Нельзя сказать, хоть хоть чья-то жизнь стала после этого лучше, даже если захочется вдруг побыть распоследним оптимистом. Даже все воспоминания Фрейзера, хоть как-то связанные с этим местом, были негативными. Возвращаться в переулок не хотелось, равно как и рассматривать фотографии умерших людей в поисках знакомых лиц, которые, Джереми точно знал, там были. Фактически созерцание консерватории ничем не помогло, а компания Маттейса не добавила произошедшему новых граней. Всё равно тот молчал, и пускай по его пустому взгляду было невозможно понять, что он там думает, Джереми знал, что Вейер пытается ему помочь с ответами. Просто у него тоже не получается, он же не бог, знающий ответы на всё и уверенный в этом на сто процентов. Распрощавшись с Маттейсом молчаливо и без обещаний ещё куда-нибудь сегодня наведаться, раз они решили обойти половину города, Джем ещё немного попялился на консерваторию с расстояния и решил вернуться к скверу у своего дома. Ещё одно место, где воспоминания звучали почти музыкально. Память Джереми в такие моменты казалась бездонной, хотя что такое шестнадцать лет, из которых несколько ты не помнишь совсем, а остальные помнишь обрывочно? Со сквером многое было связано, в том числе элементы планирования взрыва. Здесь они много гуляли с Виллемом, особенно тогда, когда Джереми жил не один. Странно было вспомнить, что такой период в его цикличной жизни уже был. И если уж всё повторяется, то когда ждать нового взрыва, участником которого Джереми теперь просто обязан стать? Сесть вот здесь на лавочку, обсудить с Виллемом общими словами очень конкретные детали, а потом собрать на полу в гостиной очередной заряд, теперь уже не мучая интернет вопросами о том, как сделать пояс смертника. И, быть может, надеть его самому... Фрейзер кисло усмехнулся этой мысли. Она удручала своей скукой. Он прекрасно понимал, что все эти шатания по городу, поиски глубинного смысла и попытки докопаться до своей памяти - это скука. Сложно сделать что-то такое же интересное, как целый взрыв, и теперь это терзает. Мозгу не хватает впечатлений, как хватило хорошего, добротного сотрясения. Вот оно и вытрясло остатки удовольствия из жизни. Джереми также понимал, что его нынешнее моральное состояние далеко от идеального, и причина вовсе не в отсутствующем чувстве вины. Может, все участники событий в результате повредились головой, по-своему переживая это потрясение. Джереми замечал, что его начинает съедать депрессия, от которой он старается убежать, но не может. Разговор с психотерапевтом и антдепрессанты могли бы решить часть его проблем, но это было бы скучно. Проблемы - единственное развлечение, что у него осталось. Выискивая взглядом Генриетту и желая развлечь себя хотя бы новым витком ругани, Джереми думал о том, что он и сам своего рода консерватория, в которой прогремел взрыв. И что от него открытого толку, если никто не даёт концертов? Ему нужны новая программа и заинтересованная публика, а его главная звезда, собиравшая залы, кажется, уже умерла и призраком бродила среди уже нереальных обломков. Беда была в том, что в куче своих воспоминаний Джереми не мог найти самое главное - как он вообще жил до этой истории. Оно звучало в его голове мелодией, которую Фрейзер не мог распознать, потому что ранее не интересовался такой музыкой. Что-то такое простое и очевидное, на что никогда не обращаешь внимание, потому что оно неинтересное. А сейчас вдруг стало интересно, сколько всего он игнорировал просто по привычке и куда тратил время, которое умудрился забыть. Как жаль, что этого не помнит никто, включая него самого.