Красивый

*** Как и думал Джон, Стэн предложил ему именно это – вербовать омег во внешнем мире, для клана это было бы спасением. Джон, разумеется, согласился, но внутреннее ликование не выдал, изобразил сомнения, неуверенность, выторговал больше времени, денег, все равно некого было командировать из клана со столь специфической миссией. Это была беспроигрышная игра. Потом заполировали сделку джином, и трахнули на пару дезориентированного, сладко стонущего нового кланового омегу – даже имя ему менять не стали, решили, пусть так и останется Лулу. Лулу уже был прилично растянут, так что трахнули его вдвоем, в одну дырку, скрепив договор, между делом болтая: – У тебя неплохой вкус, Джонни, но можно и не таких красивых, нашим не до жиру. Главное чтобы здоровые были. Родить могли побольше омег. Веди таких, знаешь, чтобы потом их не искали. Мы, конечно, отобьемся, и по закону у нас все в порядке, но зачем лишний шум. – Конечно, глава. Я все понимаю. Когда ехать? – Да хоть сейчас. Срочных дел никаких нет, если понадобишься, найду. – Хорошо. Можно я с любимым мужем ночку проведу, на прощание? Неизвестно, когда свидимся теперь. Джон хохотнул, тиская округлые прелести Лулу, тот лишь постанывал заторможено. Стэн кивнул, отстраняясь от омеги: – Прощайся. Потом, заправляясь, внимательно глянул Джону в глаза, спросил, усмехаясь: – Не жалко было «любимого» отдавать? Джон бодро отрапортовал: – Для родного клана ничего не жалко. Клан это моя семья, вы меня вырастили, выучили, я жизнью своей обязан клану. Стэн перестал ухмыляться, обманчивой улыбки как не было – обдал Джона ледяным, презрительным взглядом, надавил альфа-аурой вожака, приблизился, проговорил значительно: – Вот именно. Твою жалкую задницу спас я, когда твоего отца кабан задрал на охоте, второй отец бросил тебя подыхать в хижине, а сам смотался за красивой жизнью в долину. Могли тебя вышвырнуть в канаву, как дурное семя, и сдох бы, если б не клан. Помни это, мальчишка. Джона еще полчаса потряхивало от угроз главы, вот вроде, привычно уже, но именно в такие моменты Джон остро ненавидел свою жизнь. Стэна. Свою несвободу. Отнес Лулу в свою хижину, где не бывал почти – все время проводил в доме главы как его помощник – и будто мстил за что-то, ожесточенно трахая омежку до утра. Не церемонился, вбивался в вялое тело, вдавливал член в глотку, заставляя омегу задыхаться и плакать. Под утро Лулу очухался от дурмана, но не настолько, чтобы ударить или сопротивляться. Еле шевеля языком, прошептал: – За что? Джон уже одевался, услышал шепот, посмотрел на растерзанного омежку, озабоченно подумал, как бы тот ребеночка драгоценного, мать его, не потерял, но вроде крепкий и крови нет – должен выдержать. Что он там лепечет? За что? Хмыкнул беззлобно, ярость, вызванную Стэном, он уже забил сексом, тело приятно ныло. – Ни за что, – весело ответил он, – жизнь такая. Не будь лохом, любимый, в следующий раз не подписывай ничего, не читая. Он уже собрался выйти, и позвать бет, чтобы привели омежку в порядок, увели в дом главы, но отчего-то решил приободрить Лулу. Вернулся от двери, сел на кровать, и похлопал его по голой в синяках и следах спермы ноге: – Ты не расстраивайся, любимый. Родишь для клана пяток омег, тебя отпустят. Ты еще молодой будешь. Успеешь семью завести, других детей. Секс ты любишь, так что будет даже приятно. Утешайся тем, что спасаешь великий клан Мерфи! – Джон дурашливо прокричал последние три слова, потом встал и, довольный собой, вышел, кидая напоследок: – Прощай, солнце мое, я буду скучать, так и знай. Лулу вслед ему прошептал, все еще парализованный неизвестным лекарством: – Ненавижу... Отомщу... Ублюдок. Но Джон Мерфи этой угрозы не слышал, а если бы услышал – посмеялся бы. Что может слабый мальчишка? У него было отличное настроение – и зародились планы относительно одного очень уж высокомерного, красивого, капризного омеги.