Красивый

Не соображая ничего от ужаса, наплевав на гордость, Дилан вцепился в главаря этих ужасных альф, голос пропал, он шептал не переставая, воткнувшись лицом в пахнущую дымом кожаную куртку: – Не отдавай меня, не отдавай меня им, пожалуйста! Я не могу, не надо, если хочешь, я с тобой буду, но только не с ними... Забери меня к себе! Стэн не отрывал его от себя. Похлопал по спине, а сам обратился к притихшему собранию, к ужасу Дилана, голос у вожака был веселым, как будто Дилан сделал что-то смешное: – Ребята, это наш новый омега, клановое имя – Диль. Как видите, очень нежный цветочек, хрупкий. И стеснительный. Будьте с ним поласковей, видите, какой пугливый. Дилан почувствовал, как земля уходит из-под ног, Стэн его подхватил за талию, и прошипел, не переставая улыбаться: – Прекрати! Держи себя в руках, ты же не юный девственник! Я не могу тебя оставить, как ты выразился, себе. Пока ты неделю в отключке валялся, тут волнения начались: «Вожак себе омежку зажал!», вчера пришлось двоих бузотеров в погреб посадить, чтобы охладить пыл. Эх, знал ведь, что хуйня начнется из-за тебя... Из зала выкрикнул кто-то задорно-зло: – Точно всю неделю один омежку приходовал, смотрите, как он к главе жмется! Разом загудели все, вроде и со смешками, с несерьезными перепалками, но атмосфера в холле мгновенно начала накаляться. – Да ладно вам, ребята! Смотри, какой он беленький, как ангелок! Я б такого век из койки не выпустил! – Ага, то-то вчера после тебя Лулу истерику закатил! Ебарь херов. – А тебе завидно? – Помалкивай, чему тут завидовать? О других вообще не думаешь! Альфычи, этого – последнего к Дилю допустим! – Ну, чего яйца мнем?! – Стэн, ты омежку думаешь отпускать, или нет? – А ты-то куда лезешь, очередь не твоя! – Какая такая очередь?! – Вчера все глава популярно объяснил... да скажи им, Стэн! Когда Локка и Бируншу в погребе закрыли! – Я на охоте был! Ничо не слышал. У Дилана кружилась голова, он все еще беспомощно цеплялся за Стэна – островок в мире безумия. – Заткнулись все! – рявкнул глава, и альфы аж присели от выброса альфа-силы вожака. Дилан, наверное, упал бы, если бы его не держал Стэн. Но хоть и заткнулись, упрямо исподлобья смотрели с вызовом на Стэна, мол, чего скажешь? Вожак, похоже, разозлился, Дилан чувствовал – тот аж вибрировал в его объятиях, напряженный, мгновенно взбесившийся от неповиновения, еще чуток и бахнет дикая драка. Дилан набрал в легкие побольше воздуха и сделал громадное усилие – оторвался от альфы и шагнул в сторону. Стихли даже шорохи, Стэн удивленно посмотрел на него, и в глазах что-то мелькнуло – непонятное, то ли жалость, то ли восхищение, то ли досада. Стэн усмехнулся, и сказал в тишине: – Какой смелый омежка. Неожиданно. Смелый? Да куда там, Дилана трясло почище Стэна. С одним существенным отличием – Стена трясло от ярости, тот готов был кинуться в драку, а Дилана – от страха. Все снова загудели возбужденно, сразу температура в холле подскочила, но Стэн в ту же секунду рявкнул снова, отвернувшись от Дилана: – Я сказал, молчать!!! Настала мертвая тишина, Стен уже более спокойным голосом отрывисто раздавал приказания: – Как мы договорились вчера. Джоин! Ты пойдешь после всех, когда твои горячие дружки выйдут из карцера, молчать! Я не разрешал говорить! Не надо было бучу вчера устраивать. Олин, Тран, Лимсей, сегодня вы – как договорились. Как со стеклянной посудой, осторожно! Вам очень, очень, очень повезло, не каждому альфе в открытом мире может достаться такой омега, вы поняли меня? Далеко не каждому. – Я не понял, – загудел кто-то, – почему трое всего? А с Лулу... – Еще раз для тупых, – прервал говорившего Стэн, – если я даю вам омегу, от которого собираюсь получить будущего вожака-альфу, и как минимум одного омегу, то требую отнестись к нему максимально бережно. Пока он не залетит – от меня, пока не выносит моего ребенка, я буду контролировать каждый чих в его сторону. – Да уж мы поняли, что он под твоим покровительством, – буркнул кто-то, и нетерпеливо спросил, – пощупать хоть можно? – А когда родит? – крикнул кто-то. – Тогда и поговорим. Он еще носит ребенка Джона. Орать громко альфы опасались, ворчали что-то, большая часть придвинулась близко к Дилану, обходя по широкой дуге Стэна. Дилан не очень хорошо слышал, что там говорил своим властным голосом вожак, слушал просто голос. Он дошел до критической точки, когда страх превращается в равнодушие, он уже устал бояться, организм включил свои системы защиты. Он чувствовал, как его касаются, трогают за интимные места, лижут, вертят, целуют, снимают через голову колючую жесткую рубаху, чьи-то горячие пальцы оглаживают голый зад, один палец ныряет в ложбинку между ягодиц. Пальцы, руки, губы – везде, его не вели – почти несли куда-то, Дилан в изнеможении закрыл глаза, теряясь в шквале прикосновений. Голос, голос не отставал, он связывал его с реальностью – подожди, Олин, осторожнее, сперва растяни его как следует. Чему ты удивляешься? Узкий? Я не трогал, я же сказал, для чего он мне нужен... Так, пошли все вон, пощупали, хватит! Останутся только трое. А ты чего хотел? Да, я буду здесь... Присматривать буду, буквально. Или при мне, или никак. Отлично, мы друг друга поняли. Этот голос, он говорил ужасные вещи, как будто Дилан кукла, вещь, а голос принадлежит ревнивому хозяину, который вроде бы вещь отдавать не хочет, самому нужна, но по каким-то причинам приходится делиться. И тем не менее этот голос спасал, удерживал его от паники, он будто обещал, уверенно и заботливо – с тобой не случится страшного, я рядом. Мозг отсекал, что – страшное-то уже происходит! Его лапают, разрабатывают сжавшееся отверстие уже в три пальца, и от поглаживаний простаты оно уже доверчиво раскрывается и начинает истекать смазкой. Его уже практически трахают пальцами совершенно незнакомые мужики, он даже имен их не знает, и трахают его втроем, господи. С ним никогда... ничего подобного. Было страшно, но – не больно, пока не было чего-то болезненного, хотя мяли его довольно бесцеремонно. Наверняка будут синяки, было очень, очень странно, сюрреалистически странно – наполняло комнату громкое пыхтение, пошлые звуки поцелуев и смачные – шлепков, тела об тело, в него вбивались – и тело-предатель отвечало, отвечало на проникновение, содрогалось само. Дилан и хотел, но не мог сдержать стон, выворачивался в руках, пытаясь насадиться на член сильнее, глубже. Хныкал, изнемогая от стыда и желания, плакал даже, слезы сцеловывали, рот затыкали языком, вылизывали изнутри. Всего его вылизали, снова трахнули, Дилан уже не закрывал глаза, не боялся боли – плывущим взглядом следил за примолкшим главой. Дилан не видел его всего, но слышал, узнавал его учащенное дыхание. Стэн сидел в углу – темная грозная тень, и должно было вроде быть стыдно, что раскладывают его тут по-всякому перед чужим мужиком – но не было. Дилан испытывал нечто вроде опьянения. Оглушенный, истомленный, так выжгли его эмоции, целая буря, разные – злость, растерянность, страх, гнев на Стэна, почему-то на него, обида – почему не на Джона? Потому, что не поверил про Джона, разум отказывался воспринимать такую чудовищную подставу, легче было поверить, что выкрали омегу у Джона, чтобы наказать отступника, еще убивало его неожиданное, насильственно полученное удовольствие. Лучше б ему было плохо, больно – неужели он такой испорченный, что получает удовольствие от того, что спит сразу с тремя альфами?! Его мучило то, что он получает странное возбуждение оттого, что Стэн – сидит вон там, в углу, и смотрит, возбуждение скручивало особенно сильно, когда Дилан вспоминал поцелуй с ним. Ведь хочет, хочет его Стэн, Дилан это точно знал, и все равно сидит, терпит. Пугало то, что альфа может сорваться, и от грешного предвкушения сладко сжималось нутро. Но к счастью, Стэн не сорвался, не влез в оргию, так и сидел, закаменев, и только его взгляд – словно дырку в Дилане прожигал. Дилан кончил под всеми тремя альфами, он даже начал различать их по именам, они ласково бурчали ему – давай, приподнимись, сладкий, как, тебе нравится? А вот так? Меня Олин зовут. Я старший этих оболтусов, Трана и Лимсея, братья, да... Сладенький, сожмись немного еще, ах... завтра подарок тебе принесу, хочешь? Ручную белку. Дилан распадался в их руках, плыл, мучительно сладко кончал, снова задыхался от того, как ласкали его член, обсасывали мошонку, выдоили из него еще один сухой оргазм, Дилан и плакать хотел от бессилия, и тело так предательски-сладко ныло, ныло. Последнее что он запомнил перед тем как заснуть мертвым сном, как его, завернутого в куртку, несет куда-то Стэн.