Красивый

*** Наутро было так плохо, что хотелось удавиться. Проснулся он снова в совершенно пустой комнате-пенале, один, запертый, и в каком-то ступоре вспоминал события ночи. Это не могло случиться с ним. Мозг отказывался принимать реальность, не может этого быть! Джон... Что там говорил этот урод Стэн? Как будто Джон предал его? Да, конечно! Эти дикари выкрали Дилана, просто чтобы насолить Джону! А в чем Джон виноват, что ненавидит клан? Разве нормальный человек может любить этот их – Дилан содрогнулся – клан?! Дилан всей душой уже ненавидел это мерзкое, отвратительное образование, какой-то ужасный пережиток прошлого. Так не должны жить люди! Это еще он мало что увидел, но увиденное ему отчаянно не понравилось. Он видел всего одного чахлого омегу, и в животе шевелился липкий ком ужаса – неужели тут больше совсем нет омег? Какой ужас. Они не выпустят его никогда, заставят рожать до посинения и заебут до смерти, на такую кучу альф что он видел вчера в холле его одного хватит ненадолго. И понятно, почему омеги у них тут не приживаются. При воспоминании о том, как он вчера пошло стонал, извивался и дрожал в руках насильников, Дилана подташнивало. Какая же он все-таки тряпка. Он ненавидел себя, свою слабость омежью, а еще больше ненавидел Стэна. Это он втоптал Дилана в грязь! Сделал подстилкой. Ненавидел и отчего-то испытывал ядовитую обиду, не вникая в ее истоки. Было тошно, так тошно. Дилан сам не захотел вступать в разговоры со своими тюремщиками, когда уже знакомые омежка в сопровождении беты принесли поднос с едой и еще что-то, непонятное, в черном пакетике. Дилан вяло поковырялся во вчерашней неаппетитной бурде, а потом бета попросил его раздеться и начал рыться в пакете. Минуту Дилан раздумывал, может, не подчиниться? Но бета так равнодушно не обращал на него внимания, а жалкий омежка вообще уперся носом в пол – нет, они не пришли издеваться, они просто выполняли свою работу. Дилан вспомнил ночной секс-марафон и подумал что и тогда никто не преследовал цели его унизить, альфы, они просто тупо брали его. И что альфы, что эти двое тюремщиков не понимали что как раз этим своим отношением унижают его немыслимо. Обращаются с ним как с вещью. С некоторым трудом Дилан разделся – тело ломило после ночи, зад ныл, но все неприятные ощущения были относительно незаметны по сравнению со страдающим самолюбием. Бета деловито осмотрел его, самолично смазал все синяки, укусы, попросил встать на колени и упереться грудью в кровать, а руками раздвинуть ягодицы. Тут Дилан не выдержал и вспыхнул: – Не буду! Если хотите смазать, оставьте мазь, сам все сделаю! Оставьте меня уже в покое! Совершенно не рассерженный бета заявил спокойно: – Встань, как я сказал. Или сейчас зайдут двое и будут держать тебя. – Нет! Вы не посмеете! – завелся Дилан, отступая от беты, отмечая зачем-то, как каменные плиты пола холодят голые ступни. Бета не стал его уговаривать, сунул руку в карман, то ли пульт нажал, то ли дал еще какой сигнал – в комнату сразу же вошли двое рослых альф. Дилана накрыла паника, которой вчера удалось избежать – он кричал, отбивался, грозил полицией, потом просто матерился, вспоминая все известные ему ругательства, а альфы время не теряли. Ухмыляясь, блестя глазами как во время веселой развлекухи, ловко скрутили его, распяли на кровати лицом вниз, еще успевали оглаживать за все места, заставляя Дилана беспомощно вскрикивать. Бета воткнул ему в зад что-то холодящее, большое, втыкал медленно, закончив, проговорил без нотки эмоций в голосе: – Вот так. Не убирай, пробка с лечебной мазью. Заодно растянет, будет легче ночью. Дилан тихо плакал, униженный в очередной раз, раздавленный. Кто-то укрыл его сверху одеялом, и судя по звукам, вся компания вышла, загремел в замке ключ. Наревевшись, Дилан высморкался, с ожесточением вытянул из себя пробку и зашвырнул ее в угол. После оделся, и накрывшись с головой одеялом, замер в кровати. Мстительные мысли мешались с отчаянными, вскоре Дилан забылся коротким сном, и дернулся всем телом, услышав сквозь сон, как снова скрипит замок. Ненавистный Стэн, кто же еще. Глава этого ужасного клана. Не подходя близко, застыл в двух шагах от кровати, рассматривал высунувшего нос из одеял Дилана, и даже не улыбался привычно язвительно. – Чего тебе? – грубо спросил Дилан. – Пришел посмотреть, как ты себя чувствуешь, – откликнулся главарь. – Отлично. Я просто замечательно себя чувствую после группового изнасилования! – ледяным тоном отрезал Дилан. У Стэна на лице расцвела знакомая циничная улыбочка: – Вчера ты не жаловался. Так томно стонал, я от одних звуков готов был кончить. Ты горячая штучка, омежка. – Как будто у меня был выбор! Ненавижу вас всех! Ненавижу. Ненавижу тебя! Ты не достоин звания альфы, вы все грязные насильники, уроды. Дилан сел на кровати, не в силах лежать, он так хотел ударить побольнее этого невыносимого, ужасного альфу. Стэн перестал ухмыляться, глаза его блеснули сталью. – Что ты понимаешь в жизни, омежка. Ты всегда купался в роскоши. Всю жизнь тебя прятали в золотой клетке от настоящей реальности. Тебя заботила только твоя мордочка, да не появился ли лишний килограмм, или не дай бог морщинка! Ты понятия не имеешь, что значит выживать, а не жить. Что испытывает глава клана, когда понимает, что клан гибнет, и ничего нельзя с этим сделать! И теперь ты, такой гламурненький, сладенький, пустой, никчемный! Ты пытаешься оскорбить меня? Омежка, не тебе судить меня. От тебя никогда не было никакой пользы, никому, но хотя бы здесь ее принесешь, выполняя заложенную природой функцию. Альфа говорил с тихой яростью, неконтролируемо давил альфа-силой, но Дилан держался, не опускал глаз. Закончив свою речь, Стэн вышел, хлопнув дверью. В эту ночь Дилана снова отвели в омежью половину, было у него трое альф, но эта тройка предпочла разделиться. Первым был здоровенный рыжий детина, представившийся Ароном, член у него был такой огромный, что Дилан пожалел о выброшенной пробке. Втискивался в него альфа торопливо, чуть не порвал, было дико больно, но Дилан терпел, не кричал, постанывал и охал. Замерший в углу Стэн в этот раз раздражал, бесил, хотелось его придушить – но хоть молчал. То ли не видел, что Дилану больно, то ли нарочно его наказывал за грубость. Мучил Дилана рыжий великан долго, все никак не мог насытиться, трахал как заведенный, часа два. Зато потом было легче, измученный Дилан имена следующих двух партнеров не запомнил, отметил только, что члены у них были меньше, и после Арона совершенно спокойно входили в его разъебанное, хлюпающее от смазки нутро. Стэн снова отнес его назад, в комнату-пенал, и запер, и Дилан проспал до обеда. Первая неделя жизни в клане прошла в таком жестком ритме, на вторую – Стэн уже не оставался наблюдать за процессом. Дилан устало-злорадно думал – не выдержал, сука, тяжело стало, побежал к другим клановым омежкам, утолять сексуальный аппетит. Дилан уже знал, что в клане вместе с ним – восемь омег. Дилана глава так и не трогал, как и обещал, и его это вполне устраивало. А в конце второй недели Дилана вывели из пенала, и сказали, что отныне он будет жить со всеми остальными омегами – на омежьей половине. Своеобразный карантин закончился.