Красивый

Дилан никогда бы не подумал, что можно привыкнуть к такой адской жизни, но прошел месяц – а он не умер. Или мозг, боясь перегрузки системы, просто не давал ему думать, чтобы полностью оценить весь масштаб кошмара, в который он попал. Разделилось в голове – до и после, и до клана – было как за стеклом в сознании, как другая, сказочная жизнь, в которой он не ценил то, что имел – свободу в таких простых житейских вещах – что поесть, что одеть, куда пойти, уж не говоря о более серьезном – выборе партнера. Здесь он был лишен этого выбора, но, оставался минимальный – общаться или не общаться с тем или иным омегой, допускать в круг общения хотя бы одного из бет, часто выполнявших не только функции слуг, но и бравшие на себя обязанности омег, оттого проводивших немалую часть времени вместе с омегами. Дилан так ни с кем не подружился, не допустил к сердцу, деморализованный предательством Джона. Дилан думал – хорошо, что он не любил Пирата, знал, что это просто страсть, увлечение, даже на пике отношений – не забывал сравнивать любовника с бывшим, просто пытался заместить мужа в памяти – другим альфой. А если бы любил? Если бы любимый проделал с ним такое? Он бы не вынес, точно. Дилан озадаченно смотрел порой на Лулу, который пылко делился планами мести с Диланом. Едва они оставались одни, с языка Лулу не сходило – Джон то, Джон се, Джон поплатится, подонок, он пожалеет, Лулу непременно до него доберется, сбежит из этого проклятого места, и браслеты не помогут его удержать – он так часто и горячо говорил о нем, что Дилан понимал, омегой движет не просто ненависть, а ненависть, переродившаяся из любви, сохранившейся в таком извращенном, изуродованном виде. Общение с Лулу было, в общем, односторонним, Лулу изливал Дилану свои чувства, Дилан равнодушно слушал, пропуская большую часть угроз и планов мимо ушей. Каждому нужно утешение, Лулу, по представлениям Дилана, находил его в несбыточных мечтаниях и планах, а вот у самого Дилана не было мотивов, чтобы хвататься за жизнь с такой яростной, как у Лулу, надеждой. Дилан просто плыл по течению, не думая, не чувствуя, словно заснув. Каждый вечер он без всякой агрессии, слез и истерик вставал, когда за ним приходил бета, и шел за ним в сектор развлечений. Механически раздевался или спокойно давал себя раздеть альфе. Иногда альф было двое или трое – никогда больше трех, Стен следил за этим пристрастно. Принимал в себя члены, с губ слетали сами собой заученные стоны и любимые альфами словечки – еще, хочу еще, пожалуйста – он так хорошо был растянут от ежедневной ебли, что без проблем принимал в себя сразу двоих и даже получал от этого физическое удовольствие. Распятый, стиснутый между двумя мощными телами, закинув голову на плечо одному партнеру и вцепившись руками в другого, он, почти не притворяясь, стонал глухо и монотонно. Братишки, Олин, Тран и Лимсей могли его так иметь часами, нисколько не уставая, и стоя, и лежа на боку, неутомимо сменяя друг друга, и страстно целуясь через него, едва дышащего между ними. Они могли так и заснуть, не вынимая из него членов, Дилан отключался тоже и приходил в себя от того, что кто-то начинал двигаться в нем. Он отчетливо осознавал себя пойманным, как черепаха в плену слишком тесного панциря, зажатый со всех сторон – и это физическое ощущение как нельзя более соответствовало и моральному, в этом была даже некая гармония. *** Но, тем не менее, незаметно и как-то совсем по крошечной капельке окружающий социум прорывался в замкнутую капсулу отгородившегося от всех Дилана. И первую трещину в броне равнодушия проделал, как ни странно, Лин, тот самый захудалый омежка, который кормил Дилана, когда еще тот жил в комнате-пенале. Дилан тогда искренне ненавидел омежку. После, когда начал жить на омежьей половине – не замечал, просто забыл – Лина так легко было не заметить. Но даже равнодушному, погруженному в летаргию чувств Дилану было видно, что омега серьезно болен. Он чах прямо на глазах, он уставал, все меньше ходил, почти ничего не ел, и постоянно дремал. Однажды вовсе упал в обморок прямо перед носом Дилана, в гостиной. Дилан, проводив его в комнату, впервые заговорил с ним: – Ты ведь нездоров. Чем ты болен? Что с тобой? – Я здоров, – испуганно пролепетал омега, – ничего серьезного. Я не заразный! Испуг его был так откровенен, Дилан внимательно посмотрел на него. Чего боится этот измученный омега? – Пожалуйста, – прошептал Лин, хватая его за руки, – не говорите никому. Никто не видел кроме вас. Я здоровый! Если... если скажете, они же выкинут меня, куда я пойду... Лин, видимо, озвучил давно терзающую его мысль и сразу заплакал молча, без всхлипов. Потрясенный, Дилан смотрел на него и чувствовал, как с неслышным треском ломается кокон, в который он замуровал свое сердце, и его заполняет, затапливает чистая, яркая, незамутненная ярость. Подонки. Убить всех. Ненавижу! Отрывистые как команды мысли наскакивали друг на друга, бились в голове, пока Дилан, не размышляя, ведомый лишь интуицией бежал по коридорам дома главы – где, где этот подонок? – и мечтая лишь об одном, уничтожить говнюка на месте.