Красивый

Больше всего в текущий момент Дилана беспокоило, насколько серьезно настроен глава наказать его. По словам Лулу выходило, что чуть ли не сразу после отъезда Дер Ами наказание отменят, но Дилан в этом сильно сомневался. Если кланы обмениваются людьми, то, надо полагать, и новости долетают быстро... Смысл тогда наказывать, потом отменять, этот Дер при желании быстро все узнает. Как же не хотелось подставлять задницу. Если завтра наказание вступит в полную силу, его бедной заднице достанется больше, чем обычно. От мыслей об этом невольно поджимались ягодицы, и он бы разрыдался, но так больно было напрягать лицо. Не помешал бы сейчас холодный компресс, примочки Лулу не особо помогали. Еще Дилан не особенно доверял выводам Лулу, дескать, испугались альфы своего главу в гневе – что-то этого незаметно было в день знакомства с кланом! Измученный страхами и мыслями о будущем, и неудобной позой – скованные вместе руки ноги никак не способствовали хорошему сну – Дилан кое как задремал под утро, и проснулся оттого, что спину холодит прохладный воздух и кто-то раскрывает ему браслеты. Затекшие руки ноги немедленно заныли, Дилан зашипел. Его одним движением перекатили на спину, кто-то начал растирать ему запястья. Дилан терпел молча, пока тот самый бета, что когда-то растягивал его пробкой в комнате-пенале, восстанавливал кровообращение в его конечностях. Так же без лишних слов бета нацепил на ноги старые браслеты, и немногословно в своей манере уточнил: – Они будут активироваться, если ты покинешь залу. Так Дилан понял, что его наказание осталось в силе, и даже к еде не прикоснулся, подавленный ближайшими перспективами. Ну хоть плед не отобрал – мрачно подумал Дилан, заворачиваясь в тряпку, потом свернулся на ложе – если ночью не удалось поспать, то хоть сейчас... какое там. Дергался от каждого скрипа, шороха. По его ощущениям, был уже полдень, когда прибежал зачем-то Лулу. Огляделся кругом, будто в зале был хоть кто-то, кроме них двоих, с кряхтением сел рядом с Диланом и таинственно зашептал: – Ди, ты слышишь меня? Диль! Дилан вопросительно уставился на круглого, как колобок, Лулу. – Ух, еще страшнее стало, – брякнул Лулу. Обиженный, Дилан хотел было спрятаться под плед, но Лулу торопливо зашептал: – Ты представляешь, глава уехал почти сразу вслед за этим... как его, ну ты понял. Проводил соседнего главу и свалил, а эти, местные омежки, говорят, он вообще почти никогда клан не покидает! Уехал, представляешь! И самое интересное, – Лулу наклонился совсем близко, обдавая Дилана конфетным дыханием сладкоежки, – Лина в его комнате нет. А вот это было интересно. Дилан сел, кутаясь в плед, принялся размышлять. Неужели прислушался? К нему, как глава выражался, глупенькому омежке, пустому месту? Лулу вдруг ляпнул, разглядывая Дилана со смесью сочувствия и любопытства: – Я теперь понимаю, почему он тебя так изуродовал. Это же пиздец какой-то, в жизни бы не узнал тебя... Такой страшный. Знал, наверно, гад, что уедет, и вот так разукрасил тебя, чтобы другие альфы не особо лезли. Вот собака! Дилан шокировано открыл рот, потом закрыл, вспоминая последовательность событий. – Нет, ты что. Он мне врезал за то, что я пригрозил избавиться от ребенка. За то, что я поцарапал его, он почти и не рассердился, больше бесился что при посторонних я на него напал. А вот потом, когда я заикнулся что сделаю что-нибудь, чтобы малыш не родился – кара последовала незамедлительно. Но сомнения все равно зародились, Дилан надолго задумался – может ли такое быть, чтобы в словах Лулу была хоть крупица правды?! Что касается Лулу, видно было, речь Дилана его не убедила. В глазах Лулу альфы этого клана все были коварными и на все способными. Его очень занимала судьба Лина, он, стараясь не смотреть в распухшее лицо Дилана, рассуждал: – Не мог же он забрать с собою Лина? Или мог? Я просто вспомнил, ты вчера говорил, из-за чего начался скандал, но я поверить не могу, что он поехал в долину исключительно чтоб спасти этого жалкого омежку. Как думаешь, не могли его втихаря ночью придушить, вывести и прикопать где-нибудь? Или, может, он сам умер. А они, чтобы нас не волновать, тихо вывезли его, и все. Дилан поежился – все могло быть в этом проклятом клане. Но как-то не верилось в такие вызывающие совпадения. Их разговор, его, Дилана, просьба, нечитаемый взгляд главы, и вот – ни Стэна ни Лина на территории клана нет. – Подождем, Лулу. Не будем делать поспешных выводов. С его заключением Лулу нехотя согласился, и вскоре ушел. Он не пробыл в одиночестве и получаса, как двери залы распахнулись, и к нему чуть не бегом побежали трое альф. Дилан выдохнул сквозь зубы и на миг прикрыл глаза – его, как выражался Лулу, поклонники, трое братьев, спешили к нему, и уж понятно с какими намерениями. Боже, дай пережить эту неделю, взмолился он про себя. *** Оказалось, Дилан ошибся. И убедился, что в словах Стэна было что-то от правды – альфы и впрямь беспокоились за него. Вчера, как они объяснили, их не отпускал от себя Стэн, зорко следя за ними, чтобы глупостей не наделали в присутствии важного гостя, другим альфам было приказано к Дилану не подходить. А сейчас они негласные его сторожа, ну и да, любовники, но мы же понимаем, тебе так плохо, нет, отдохни, приди в себя, пусть заживут твои раны, наш бедненький, любимый омежка. Рычали при воспоминании о Дер Ами, сюсюкали над ним, совали в руку какую-то сладость, и ввели его в смятение – да что такое происходит-то? Он ведь сложил уже мнение об этом ужасном, адском местечке, а все шаблоны рвутся, адский мир трещит по швам, и неожиданное сочувствие бьет в сердце сильнее, чем ненависть: Дилан и сам пожалел себя, и захлюпал носом. *** Джон Мерфи всегда считал себя волком-одиночкой, и перед омежками гордо позиционировал себя именно так. Однако после отлучения от клана – а «долгоиграющий отпуск» Джон начал воспринимать именно в таком ключе – в нем что-то изменилось. Оказалось, не все так просто. И дело было не только в проклятом омежке Дилане, внезапно снова ставшем недоступным. Ну да, Джона бесила сама мысль, что красавчик и в клане умудрился устроиться как-нибудь удачно, жил сладкой жизнью, имея главу на побегушках, почему бы нет, этому сучонку всегда везло. Да и глава – явно заинтересовался омегой. Картина, как Дилан смеется в объятиях Стэна вводила Джона в неистовство, он рвал и метал, жалея, что отдал капризную сучку, самолично отдал, надеясь, что омега получит за все, и за свою исключительность, и за гордость, и за то, что когда-то давно отверг его и даже потом не вспомнил! За то, что родился с золотой ложкой во рту, за то, что всегда и все перед ним преклонялись. Надеялся, что собьют с него там спесь, а что в итоге? Он даже вернуться в клан не может, проверить, посмотреть, заодно трахнуть омежку, ну а что, тело и рожа у него были что надо, несмотря на возраст. Еще бы, холеный, лелеемый всю жизнь. Но ладно, Дилан. Оказалось, кроме этой привязки была другая, более мощная, старая, вросшая в него за годы жизни – семья. Это Стэну он мог врать, вытарабанивать заученные фразы о долге, об обязанностях, а в душе смеяться над собственными пафосными заверениями в вечной лояльности. Но себе врать не получалось, когда связь эта прервалась, Джон почувствовал себя вышвырнутым шелудивым псом, ставшим ненужным хозяину. Это он мог не любить, ненавидеть клан, но они, они не могли, не должны были без него обойтись!