За Периметром Черной Полосы

      — Маринетт, где ты была?! Я звонила тебе много раз, а ты не отвечала на мои звонки! — мать истерично вскрикнула, когда в проеме входной двери наконец-таки появилась ее любимая дочь.       Глаза черноволосой женщины были опухшими, и по румяным красным щекам продолжали течь еще не высохшие соленые дорожки поблескивающих слез. Немного морщинистая рука мертвенно сильной хваткой сжимала пузырек валерьянки, которая, в принципе, вообще не помогла успокоиться взволнованной матери.       Она очень переживала за свою единственную дочку и не могла представить себе хорошей спокойной жизни, если вдруг с ней, не дай бог, что-нибудь случится. Голова болела и немного гудела от тяжелого длинного дня, а, по большому счету, от беспрестанного утомительного плача.       Все это время женщина выжидающе сверлила усталым взглядом непослушную Дюпэн-Чэн, а перед этим кучу раз слушала долгие и ничуть не успокаивающие гудки старого телефона, постоянно надеясь, что неугомонная девчушка все же ответит на один из ее многочисленных звонков.       Но этого не происходило, от чего бурная богатая фантазия матери в ту же секунду придумывала наихудшие события. И все же домыслы впечатлительной женщины никак не превосходили действительность этой ночи, происшествие которой намного отличалось своей необычайностью от всех прошедших дней и не очень реалистичных представлений обеспокоенной мамы.       Маринетт удрученно опустила голову вниз, изображая провинившегося первоклассника, не сделавшего домашнего задания. На самом же деле ей было абсолютно без разницы переживания своего самого близкого и родного родственника, и она только краем уха выслушивала множество упреков и оглушительных криков в свою сторону.       Живот крутило от непредвиденного страха, и девушка с великим ужасом осознавала, что сегодня чуть не погибла от рук самого разыскиваемого убийцы Парижа, что поднял на уши всю округу своими различными кровавыми преступлениями. Она тяжело вдыхала в легкие холодный воздух и боялась сделать хотя бы одно лишние движение, полностью понимая, что простыми криками и воплями ей точно не отделаться.       Раньше Дюпэн-Чэн никогда не ходила по ночному городу одна, и уж тем более никогда особо не нарушала родительские запреты. Но сейчас для женщины было крайним шоком лицезреть такие резкие изменения в поведении в прошлом всегда послушной дочери.       Раньше девушка приносила в дом только хорошие известия и радовала мать хорошими оценками, сейчас же стала обходиться кратким приветствием, сразу же стремглав убегая в свою излюбленную комнатушку.       Девушка начала что-то как всегда неразборчиво мямлить, пытаясь придумать грандиозную отмазку, но получалось лишь какое-то непонятное и совершенно нечленораздельное мычание.       Озлобленную мать лишь только сильнее выводили из себя эти звуки, еле как доносящиеся от Дюпэн-Чэн, которая предпочла остаться где-то в стороне и бубнить себе под нос абсолютно никому не понятные несуразные вещи.       Чувства перемешались воедино, и когда Маринетт пыталась связать хотя бы пару-тройку слов, в голове всплывал образ наглого грубого киллера. Девчонка отчетливо помнила взгляд безумных изумрудных глаз и могла лишь с мелкой судорожной дрожью вспоминать хитрую маниакальную ухмылку убийцы, время от времени мельтешащего с серебристым ножом в руке.       Брюнетка до сих не верила в увиденное, но об этом точно не жаждала рассказать женщине, чье лицо выражало последнюю каплю терпения и сильного раздражения, что с каждой секундой только набирало новые обороты. Но, вдохнув в легкие побольше так нужного ей кислорода, девушка начала с несвойственной себе настойчивостью быстро тараторить:       — Я была у Альи и засиделась у нее допоздна, а потом… — брюнетка замолкла на последних словах.       Вся собранность и тактичность в один только миг успели растеряться, когда женщина начала пристально вглядываться в голубые яркие глаза. Маринетт прекрасно воспользовалась тем, что ее мама не знала про недавнюю ссору с лучшей подругой, потому и начала нести всякую чушь, первую пришедшую на ум.       Но, к сожалению для девчонки, Дюпэн-Чэн не обладала утонченным талантом доблестно лгать, в деталях и во всех красках и подробностях описывая выдуманные ложные события, втираясь в доверие даже к самому последнему скептику.       Женщина смогла лишь нахмурить черные густые брови, сердито, без капли присущего ей милосердия и привычного добродушия, сомнительно оглядывая с ног до головы юное девичье тело, тщательно прикрытое серой толстовкой с большим капюшоном.       Разум тщетно бил тревогу и накапливал все больше надоедливых, лезущих в голову мыслей о странном неуравновешенном убийце; но логика и отбивающее бешеный ритм сердце каким-то образом подсказывали ничего толком не говорить матери и помалкивать в тряпочку.       — Что ж, — начала было женщина. — Я сделаю вид, что поверила во все это… Но! Мы завтра еще обязательно об этом поговорим, и, пожалуйста, будь добра, отвечай на мои звонки, ведь я все-таки твоя мама и волнуюсь за тебя! А теперь иди спать.       Маринетт сразу же облегченно вздохнула, но, пошарив руками в карманах, с ужасом обнаружила, что вечно противно вибрирующего мобильника просто напросто нет. Женщина только устало зевнула и медленными шажками поплелась в спальню, еле утихомирив злость на собственную дочку.       Маринетт же последовала примеру матери и с огромной скоростью понеслась наверх в свою комнату, рассекая потоки прохладного воздуха. Дюпэн-Чэн было как никогда страшно, но испуг свой она решила не показывать на обозрение и так нервной и дерганной матери.       Девушка продолжала быстро подниматься по невысоким ступенькам, в то время как мысли о неудавшемся убийстве не отпускали терзаемую сомнениями, безысходную от сложившейся ситуации школьницу.       Голова немного болела от горы навалившихся проблем, начиная от несделанного домашнего задания по одному из занудных школьных предметов и заканчивая разбросанными продуктами, которые остались безмятежно валяться на асфальтированной старой дорожке, где и находился этот злосчастный заброшенный парк.       Девчушка, с горем пополам, несколько раз запнувшись об неровности выпирающего вздутого паркета, сумела добраться до своей комнатушки. Груды валяющихся разноцветных учебников, мятая повседневная одежда и фантики от различных шоколадных конфет с красивыми красочными обертками — нет, это была не какая-нибудь свалка, а спальня старшеклассницы, в которой уже не один год проживала Маринетт.       Но если раньше она с трепетом относилась к каждой пылиночке, случайно осевшей на любой-другой предмет или к не под правильным углом заправленной постели, то сейчас же ее не особо волновали какие-то, как девушка сама считала, обычные мелочи.       У Дюпэн-Чэн не было абсолютно никакого желания таскаться со всяким мусором наподобие тех же ненужных бумажек и уж тем более обращать должного внимания на такие глупости.       Внутри нее бушевал океан смешанных непонятных чувств, и она тщетно пыталась разобраться сама в себе, вновь вспоминая ссору с Альей, в корне изменившую ее отношение ко всему окружающему.       Маринетт больше не хотелось выдавливать из себя широченную ненормальную улыбку, нервно хихикая мимо проходящему, когда-то недоумевающему Агресту; не хотелось постоянно унижаться и делать совершенно неуместные несуразные вещи, а, скорее наоборот, измениться до неузнаваемости.       Голубые глаза, казалось бы, вымерзшим до костей, отчужденным взором вглядывались в свой личный дневник, который покоился на столе в противоположном углу помещения. Сегодняшний инцидент буквально с ног на голову перевернул представления девушки о жизни и заставил пересмотреть свое отношение ко всему происходящему с ней.       И сейчас, медленными, практически неслышными и безмятежными шагами Маринетт приближалась к письменному столу, с колкостью буравя своим убийственным взглядом толстую маленькую книжечку с розовыми приклеенными сердечками на ней. Она чувствовала лишь дикое отвращение к самой себе, когда в мозгу в тот же час всплывали моменты многочисленных записей в личном дневнике.       Бледные руки с небольшой трясучкой потянулись к наивеликолепнейшему творению брюнетки, которое, спустя такое длительное время, Дюпэн-Чэн захотела просто взять и уничтожить… Уничтожить так же, словно всю накопившуюся душевную боль и обиду на всех, будто стерев ластиком старые забытые воспоминания прошедших дней. Маринетт резко раскрыла когда-то очень дорогую ей и потрепанную книжку, чей переплет был уже немного помят, а корешок — сломан.       Пальцы яростно сминали аккуратные страницы с мелким неразборчивым почерком и с дикой яростью вырывали из дневника противные приторные записи, вызывающие лишь злобу и пламенный гнев.       Самые важные пометки, что были старательно написаны розовенькой пастой ручки, заставляли Дюпэн-Чэн лишь густо краснеть, особенно когда те хоть как-то касались ее возлюбленного.       Ей просто надоело попусту тратить время на такой бред, коим занималась каждая вторая и такая же впечатлительная школьница. Но Маринетт надоело являться такой же, как все, а значит, нормальной.       — Я должна измениться… — голос ее был очень тихим, но сквозь пустошь и безмолвие можно было отчетливо услышать женский серьезный голос.       Встреча с убийцей окончательно подтолкнула ее на мысль, что нужно начать меняться и перестать любить никчемную глупую «модельку».       Выкидывая в мусорное ведро остатки книжки, свои прежние мысли и типичные мечты обыкновенной девчонки, Маринетт поклялась, что станет другой…       И все бы ничего, но что-то, скорее всего интуиция или какое-то другое странное чувство подсказывало Дюпэн-Чэн, что встреча с конченным психом далеко не последняя…       Жизнь часто готовит нам неожиданные сюрпризы, и не всегда очень приятные…