За Периметром Черной Полосы

      — Маринетт! Это ведь не шутки! — вскрикнула мать. — Ты хоть видела, какой кошмар творится в городе?! Если с тобой что-то случится, я этого просто напросто не переживу!       — Мам, я… — прошептала дрожащая Дюпэн-Чэн.       — Никаких мам!       Глаза Сабины были немного опухшими от пролитых слез, а щеки пылали багровым румянцем злости и негодования. Все эти побеги выводили из себя и так нервную женщину, которая не знала, как бороться с непослушанием дочери.       Маринетт всегда была спокойным ребенком, но, повзрослев, она стала заметно меняться и порою вести себя неподобающе преуспевающей отличнице. Они сидели за столом, допивая остывший черный чай и обсуждая весь переполох, творящийся в их разлаживающейся семье.       В основном говорила окончательно вышедшая из себя Сабина, читая беспрерывные нотации Дюпэн-Чэн и иногда заставляя поддакивать хмурого мужа. Маринетт задумчиво рассматривала свое временами колыхающееся отражение в темной жидкости, изредка поднимая виноватый взгляд на заплаканную женщину и на угрюмого, чуть ли не дремлющего Тома.       Это было крайне глупым — молчать и не рассказывать родителям все как есть, но как только Маринетт готова была излить душу, совсем неуместный в этой ситуации испуг заставлял ее тут же замолкнуть.       Она готовилась выдать все своей разволнованной матери, но та постоянно перекрикивала дочь и начинала с буйством выдавать злобные тирады. К тому же, Дюпэн-Чэн не особо верилось, что ее чрезмерно скептичная мама поверит в небылицы про неоднократные встречи с самым разыскиваемым убийцей Парижа, заставляющим содрогаться от ужаса своими, как ни крути, красивыми убийствами.       Сомнения терзали девушку, и одна ее сторона хотела с оглушительным ором выдать весь секрет, а другая — лишь вновь придумать скользкую отмазку и попытаться снова увильнуть от разговора. Пока побеждала вторая.       Сабина сегодня была настроена крайне серьезно и хотела наконец вывести Маринетт на чистую воду, так что этот завтрак обещал быть долгим и, наверное, отчетливо впечатавшимся в память впечатлительной Дюпэн-Чэн, отвертеться которой вряд ли получится в этот злосчастный день.       Девушка хотела было что-то возразить настырной матери, без запинки отчеканив уйму протестов, но она не желала успокаиваться и раз, может, пятый уже больно стукнула кулаком по столу.       — И почему ты вдруг стала так вызывающе одеваться?! — спросила разгневанная мама. — Ты же девочка!       — Мне так, между прочим, нравится, — неслышно проговорила она.       — Нравится ей, значит! А мне, знаешь ли, не очень!       Сабина приподнялась со стула, опираясь руками о поверхность стола и с пренебрежением показывая рукой на внешний вид девушки. На Маринетт находилось коротенькое черное платье, впитавшее аромат дорогих легких духов, и такого же цвета балетки. Может быть, к Дюпэн-Чэн не возникало бы столько претензий, если бы платьице не было таким обтягивающим и его подол доходил хотя бы до колена.       Особенно мрачен был заметный макияж, нагоняющий депрессивности на искусственно бледное лицо дочери с ярко выраженными глазами. Черноволосая женщина с подступающей волной агрессии и ярости хмыкнула, а затем устало вздохнула, нервно убирая с кухонного стола жирные от съеденной глазуньи тарелки.       Ее выбешивало поведение сородичей, и даже хмурый невозмутимый Том, что хладнокровно оглядывал всех присутствующих дам вымерзшим взглядом, заставлял нахмурившуюся женщину прерывисто дышать от бурлящего потока гнева и злости на Маринетт.       — Мама, ты не понимаешь! Я…       — Что, Маринетт?! — на повышенных тонах спросила мать. — Что ты придумаешь на этот раз? Опять позовешь своего «друга» к нам домой, который тебе благополучно поможет отмазаться? Ты думаешь, что я такая глупая и не догадалась о вашем с ним обмане?       Сабина стала даже слишком усердно мыть грязную посуду, натирая мыльной губкой бедную тарелку, попавшуюся под руку ожесточенной женщине. Маринетт как никогда пугало такое странное поведение прежде всегда тактичной матери, понимающей с полуслова практически любого человека.       Раньше она не доходила до настолько нервного состояния, тем более ей были противопоказаны сильные выматывающие стрессы и такое напряжение при не очень-то хорошем здоровье.       Однако женщина совсем позабыла о хитрости, и страх за единственную дочь окончательно вывел Сабину из спокойного адекватного поведения. Но она не давала сказать ни единого слова Дюпэн-Чэн, что металась от мысли к мысли, запутавшись в вихре нагрянувших дум. Что-то останавливало излагать всю правду, но идти на новую встречу с убийцей и рисковать жизнью девушке точно не хотелось.       И, еще раз бросив обеспокоенный взгляд в сторону подрагивающей от волнения матери, Маринетт все же захотела поведать ей правду, но не так красочно, как хотелось бы.       — Мама, я так больше не могу! — девушка подорвалась с места, и немного утихшая мама повернулась к ней. — Тот психопат из газет… Я видела, как этот поехавший убил человека! Он угрожал мне, и я видела его целых три раза! Он сумасшедший… Он ненормальный… Он — Кот Нуар!       На последних словах Маринетт истерично закричала, смотря то на замершую на месте мать, то на широко раскрывшего глаза отца. Лишь гул холодной воды разрушал гробовую тишину, но удрученная пугающая атмосфера накалялась с каждой секундой. Цепкий взор мужчины и недвигающаяся, застывшая, как статуя, Сабина изумляли Дюпэн-Чэн.       Речь ее была бессвязной, но родители, услышав имя орудующего по ночам убийцы, частично поняли всю суть сказанных слов, находясь в глубочайшем шоке от раскрытой тайны. Они не начали удивленный разговор; нельзя было даже определить, поверили ли они вообще дочери.       Нет, они просто молчали и таращились на нее, тяжело вдыхая воздух, будто от долгого бега. Но этот неловкий момент длился не так уж и долго, ведь из трясущейся руки женщины в конечном итоге выпала белоснежная вымытая тарелка и с грохотом упала на темный паркет, за считанные секунды разбившись об пол на мельчайшие белые осколки.       Муж и дочка резко повернулись к женщине, которая схватилась за голову, падая вниз следом за разбитой тарелкой.       — Папа! Папа! Что ты сидишь?! Вызывай скорую, маме плохо! — быстро проговорила Маринетт, второпях подбегая к матери.

***

      — Давление нормализовалось, состояние стабильное, но организм крайне истощен, — монотонно проговорил доктор.       Тело Сабины было во множестве белых проводов и бесшумно лежало на небольшой кушетке. Маринетт слышала однообразное пиканье приборов и вместе с лечащим врачом стояла посреди просторного помещения, не отводя пристальный усталый взгляд от матери, чьи веки были вот уже несколько часов закрыты.       Седоволосый мужчина будто бы тянул резину, постоянно делая паузы и раздражая тем самым Дюпэн-Чэн, нервы которой так же сдавали, как совсем недавно у ее матери. Том безмолвно сидел на потрепанном стульчике и не смел пошевелиться, тоскливо разглядывая бледные и немного морщинистые руки жены.       Девушка потрясенно следила за взором отца, кусая обветренные губы и пытаясь остановить рождающуюся тревогу. Они провели много времени в больнице, но только сейчас готовились узнать о случившемся с некогда лукаво улыбающейся женщиной.       Но этот противный старенький врач, слегка покачивающийся из стороны в сторону, ничего толком не рассказывал, будто бы держа секрет в глубочайшей тайне.       — Пожалуйста, не томите. Мы очень волнуемся! — негромко сказала Маринетт.       С виду складывалось ощущение, что волнуется только Дюпэн-Чэн, утирающая ладонями скатывающиеся соленые слезы. Но, несмотря на вполне сдержанное поведение, отец переживал не хуже всполошенной дочери.       — Инсульт. Кома первой степени, — эти слова успел промямлить мужчина, быстро покинув душную палату.       Он словно их выплюнул, по крайней мере, так показалось Маринетт, которая сразу невзлюбила этого кряхтящего и с виду глупого деда. Том как-то тяжко вздохнул и склонил голову вперед, прикрыв притомленные глаза.       Все эти неприятности в колледже, встречи с ехидным Нуаром и его многочисленные убийства отошли для Маринетт на второй план, ведь теперь в ее мечтах обитало лишь желание провалиться в сон на много дней, чтобы временно позабыть обо всем.       Она винила себя за произошедшее с Сабиной, но до сих пор не могла поверить и принять это ужасное событие, ощущая горестное чувство безысходности и неугасающие остатки надежды. Мир будто бы перевернулся, и жизнь в лазурных глазах Дюпэн-Чэн стала на несколько оттенков темнее, что уж какую неделю пожирали своими черными цветами светлую душу Маринетт.       — Папа, я не хотела. Я не знала, что так выйдет… — с дрожью отозвалась она.       — Маринетт, иди пока вниз. Жди меня у машины, — холодно перебил ее Том и пропустил мимо ушей слова дочери.       Маринетт послушно кивнула и через силу улыбнулась мужчине, на лице которого читались одно сплошное разочарование вместе с обреченностью. Ему было так же плохо, но, в отличие от эмоциональной девушки, он умел тщательно скрывать чувства, хоть иногда и паршиво.       Она не стала как всегда что-то усердно доказывать, молиться богу о благополучном исходе или отчаянно пытаться подбодрить отца. Она просто безнадежно смотрела вперед, со скрипом раскрывая двери палаты и уходя подальше из этого места.       Маринетт уже было абсолютно без разницы на брезгливые укоризненные взгляды людей, всю дорогу дружно сопровождавшие ее персону; плевать на общественное мнение и даже на дурацкие стереотипы, придуманные бесполезной массой жалких людишек…       Каждый по-своему прав и грешен… У нее своя справедливость.