За Периметром Черной Полосы

      — Но папа… Почему ты не веришь мне?! Он был здесь! Я видела его своими глазами! — разочарованно воскликнула Маринетт, а затем шепотом добавила. — Ты должен мне верить…       Дюпэн-Чэн, к счастью, была уже не в своем полотенце, а в более-менее нормальной одежде. Отец рассиживал на краю дивана, облокачиваясь сгорбленной спиной на его мягкие и разноцветные подушки, со скукой вдыхая в свои легкие белоснежный дым никотина. Дюпэн-Чэн с отвращением вглядывалась в белые сгустки табака, противный запах которого распространился по всей гостиной.       Мужчина с отчуждением рассматривал темный паркет и каждую осевшую на нем пылинку, но будто бы не лицезрел позади себя раздосадованную дочь. Она ждала ответной реакции, прожигала пристальным взглядом слегка подрагивающие плечи мужчины и надеялась, что ее бесчувственный и до тла сгнившей души пустой отец наконец что-нибудь скажет.       Он больше не верил ей, с того самого момента, когда ее гардероб заменился черными вещами, и его любимую жену положили в больницу с инсультом. Их и так не крепкая нить, поддерживавшая между ними родственную связь, словно взяла и оборвалась.       Отец перестал слышать ее и замечать присутствие сородича в, казалось бы, опустевшем доме, где больше не воцарялась все дни напролет напряженная атмосфера, наполненная вечными скандалами, злобой заботливой матери и непробиваемостью бойкой Сабины.       — Маринетт, ты издеваешься надо мной? Ты устроила тут целый цирк, говоришь, не краснея, полную чушь, и даже ради этого позвонила какому-то проходимцу, дав ложные показания! — не без раздражения проговорил мистер Дюпэн. — Мало того, что ты сходила в полицию, ты еще к нам пригласила какого-то несуществующего следователя! Ну и где он, а, Маринетт?       — Я говорю правду! Наверное, он не смог прийти… Может, задержался, или…       — Маринетт, скажи мне честно, ты балуешься наркотиками? Ты связалась с плохой компанией? Ты специально прикрываешься убийцей?       Мужчина повернулся к Маринетт, на чьем лице читалось полнейшее изумление от навалившихся вопросов Тома. Его темные брови нахмурились, образовывая на лице глубокие, более заметные морщинки.       Он исподлобья серьезно глядел на девушку, становясь в последнее время слишком разговорчивым и более разбушевавшемся в плане разговоров о ненайденном психопате. Ей по горло хватало замашек Сабины, но теперь Том решил проявить свой характер сквозь неприятные чувства, гложущие по ночам вместе с не уходящей бессонницей.       Вопросы, отличающиеся своей крайней степенью бестактности, стали обыденными в двадцать первом веке, но ощущение было такое, что проявление нетактичности у мистера Дюпэна просто зашкаливало.       Хотя это было все же уместнее в такой ситуации, ибо резко ухудшившиеся отметки, странное поведение и медленное перевоплощение из милой симпатичной девчушки в вульгарно одевающуюся «готичку» свидетельствовали об обратном.       — Нет! Я даже могу показать тебе телефон! Он писал мне сообщения! — с дрожью проговорила она. — Сейчас, я покажу… Только нужно найти телефон… Ты можешь позвонить мне?       Мужчина положил руку на лицо, покачивая головой в разные стороны и ощущая на себе взор дочери, уже стоящей перед ним и нервно оглядывающейся. Она из принципа хотела доказать свою правоту и убедить отца в правде, ведь для такой по жизни неумелой закомплексованной растяпе Дюпэн-Чэн было одним из величайших подвигов рассказать все как и есть, а не выдумывать различные небылицы.       Она боялась, боялась до помутнения разума и сильной ломки в костях оказаться новой жертвой Нуара, который точно жаждал поизмываться над ней и сделать всем как можно больнее. Тот случай в ванной заставил пересмотреть отношение к парню и подогнать безрезультатные поиски Агреста к тому самому успеху, желанному почти всеми жителям Парижа, скорее всего, кроме Адриана.       Маринетт начала быстро бегать по гостиной, разыскивая смартфон в проветренных комнатах дома. Как назло, или по невезению судьбы, она ничего не нашла, только упустив удачный шанс опровергнуть мнение мужчины о всех бреднях дочери, с таким рвением внушающей ему россказни о парне с ножиком в руках.       — Хватит! — громко вскрикнул мужчина. — Это уже не смешно! Можешь не стараться. Ты маленькая жалкая лгунья, и я отказываюсь тебе верить! Это же надо было придумать такую историю!       — Серьезно?! Несколько раз меня чуть не убил этот поехавший, а тебе без разницы? — истерично спросила девушка. — Он следит за мной, его разыскивает весь Париж и он хочет убить меня, а тебе все равно!       — Маринетт, просто признайся мне, что ты лжешь! Расскажи мне, что с тобой происходит на самом деле. Никогда не поздно в чем-то признаться! Я же волнуюсь за тебя и хочу помочь!       Остановившись посреди прохладного коридора, Дюпэн-Чэн повернула голову к отцу, с кряхтением поднявшегося с мягкого дивана. Маринетт с непривычной для себя озлобленностью оскалилась, расширив до невероятных размеров голубые глаза, в упор смотрящие на мужскую и замершую на месте фигуру.       Такая личность как Том мог в чем-либо удостовериться, по его мнению, в невероятном, только прежде тысячу раз проверив человека на детекторе лжи, даже если этот самый человек является его единственной дочерью.       Что-то вдолбить в голову этому мужчине было практически невозможным, тем более если перед ним оправдывалась его странноватая дочурка с одним ветром и опилкам в голове. Но она безуспешно говорила правду, от чего казалось, что даже самая последняя ложь будет звучать в несколько раз убедительнее и правдоподобнее.       — А я уже рассказала правду, — сквозь зубы процедила Маринетт. — Ты просто не веришь мне. Вот и оставайся здесь один со всем этим хламьем…       Пакетик от съеденных чипсов отлетел к столику, издав негромкий хруст, как осенние засохшие листья. Безрадостными быстрыми шагами она поплелась к входной массивной двери, попутно хватая тонкую куртку и с негодованием спешно накидывая ее себе на оголенные плечи, до которых еле доходили отросшие черные волосы.       Ей уже никто не верил, и от этого на душе оставалось неприятное горестное ощущение. Хотелось рвать и метать, а в первую очередь как можно сильнее ударить ненавистного Агреста за ночные встречи, о коих теперь приходилось лишь расстраиваться и с ужасом вспоминать их конечный исход.       Она знала, что прогулки на темных улицах Парижа были небезопасными, но вдарившие в голову принципы и подростковые гормоны против воли заставляли делать совершенно другое.       Подвергая себя опасности, она мысленно, где-то очень глубоко, на задворках разума, уже писала завещание и вытворяла неосознанные глупые поступки в порыве гнева на своего отца, что уже подоспел к дверям на несчастье Дюпэн-Чэн.       — Ну и куда ты собралась? — недовольно спросил отец.       — На улицу, — без энтузиазма изрекла девушка.       Мужчина хотел было остановить ее, но та быстро выскочила, отчего он не успел вымолвить и слова. Оставляя ленивого Тома одного в доме, она больше ни о чем не сожалела, будто бы забывая обо всех щепетильных неприятностях и маленьких, присущим всем людям, проблемах.

***

      Маринетт сидела на скамейке, сделанной из давным давно сгнивших досок, промокших от прошедшего дождя. Зубы рефлекторно клацали от морозного воздуха, где от прерывистого дыхания Дюпэн-Чэн виднелся белый пар. Вечная мерзлота усыпляла измотанную Маринетт, но ее усталый взгляд с невозмутимостью продолжал смотреть на другую сторону одного из многочисленных скверов.       Ранее голубое небо заволокло свинцовыми тучами, сливаясь с черным полотном ночи. Уличный фонарь слабо, иногда с погрешностями и мельканиями освещал небольшой участок парка, а точнее, сидящую Дюпэн-Чэн и потрепанную скамью, зеленая тусклая краска которой облупилась от старости.       Она старалась сохранить драгоценное тепло в слишком тонкой и не подходящей для осенней погоды куртке, подрагивая от любого дуновения леденящего ветра, обдувающего бледные худощавые ноги и заспанное лицо вместе с иссиня-черными волосами Маринетт.       Ее искусанные до крови губы что-то беззвучно шептали, унося с мертвым холодом и гуляющим по закоулкам улиц сквозняком замучавшие голову мысли.       Надоело что-то доказывать, разбиваться о неприступные стены отцовского недопонимания и уже с хриплостью кричать в бесконечную пустоту полнейший бред. Усталость одолевала, и эмоциональный заряд будто взял и иссяк, забирая радужное настроение семнадцатилетки, ее тупую детскую влюбленность и здравый разум.       Нет, она до сих пор сохла по Агресту, но уже не увлекалась с фанатизмом глупыми мечтаниями и не бегала за ним, как жалкая сумасшедшая девчонка. Ей было неприятно пережить предательство подруги, а тем более грязные неоднократные шутки и приставания в уборной.       Теперь она осознавала все свои ошибки, жалкое поведение в обществе и несуразные шутки, постепенно становясь черствее засохшего куска хлеба и словно каждый день выкидывая замерзшие чувства в мусорный бак. Ей больше не становилось теплее, ни морально, и точно ни физически.       Все же низкая температура делала свое дело, а обстоятельства закаляли и ломали своим сильным напором милую, вечно улыбающуюся на виду у всех девчушку.       — Вы сегодня как никогда прекрасны, Моя Леди, — вдруг прозвучал прокуренный голос возле нее. — Шутка. Вы выглядите как всегда, омерзительнее ходячего трупа!       И опять хохот, такой заливистый и веселый, что любой подобный ему психопат подхватил бы его налету. Но смеяться было уже не очень уместно, но плакать, как маленькая мечтательная школьница или младенец, не познавший всех прелестей и горестей мира, он точно не собирался.       Маринетт поняла, кто вдруг разрушил ее долгое пребывание в безмолвном одиночестве и присел на другой край скамейки, будто боясь приблизиться к ней чуть ближе. Хотя он в принципе не любил людей, а вот общение для него было чем-то одним из лучших радостей, особенно едкие подколки, наверное, родившиеся вперед него самого.       Через некоторое время он успокоился, но улыбки или намеков на веселье больше не было, а только окаменелое лицо и взор ядовито-зеленых глаз, выделяющихся на фоне маски и с глумлением рассматривающих даже не повернувшуюся к его многозначительной персоне Маринетт.       Его руки скрывались в глубоких черных карманах толстовки, а голова была слегка опущена вперед, от чего становилось трудным разглядеть черты его лица и белокурые волосы, прикрытые большущим капюшоном.       — Хочешь убить меня? — заинтересованно спросила Дюпэн-Чэн, из последних сил мечтающая согреться.       — Еще чего… — с неприязнью отозвался Агрест. — Буду я марать нож об такую, как ты… Больно надо.       — Ну и что ты тут тогда делаешь? Неужели стало скучно, и ты пришел поболтать со мной? — снова задала вопросы Дюпэн-Чэн. — А что со мной, собственно, не так? Неужели я так противна тебе, такому хорошему и правильному?       — Да не знаю, я тут такой, знаешь, иду, вижу спящую ведьму… А потом я понял, что это ты и пришел сюда! Правда здорово? — с ухмылкой спросил Адриан. — А ты что, решила пополнить список моих трупов? Неужели любовничек отшил? Что, все бабочки в животе вдруг взяли и сдохли? — с нервным смешком поинтересовался Нуар, а затем иронично протянул: — Как это печально! Я просто сейчас заплачу от этих розовых соплей!       — Замолчи! — громко и несвойственно себе вскрикнула Дюпэн-Чэн, не перенося общество этого хама и лицемера в одном флаконе. — Мне не нужны советчики вроде тебя и твое мнение.       — Пф, нужна ты мне, влюбленная идиотка, — грубо прошипел парень. — Вы все жалкие людишки… Между прочим, я вообще пришел сюда не по твою несчастную душонку…       Повисло напряженное молчание, и они иногда с колкостью обменивались укоризненными взглядами. Маринетт не могла переносить общение с психопатом, по которому скучали все местные психотерапевты и соответствующие клиники.       Агрест же просто из принципов выискивал кучу несуществующих недостатков в своей пассии и в последнее время чересчур часто виделся со своей одноклассницей, скучающе рассиживающей на другом конце скамейки, подальше от Адриана.       Она только сейчас заметила в его руке серебристую баночку, что была без труда нашарена в огромном кармане кофты. Парень делал растяжные и наслаждающиеся глотки, словно эта маленькая банка одурманивающего пива была последней в его никчемной, как он сам себе признавался, жизни.       Он не умел расслабляться по-другому, и алкоголь вместе с пачками крепких сигарет могли хоть как-то, но скрасить тоскливые и надоевшие ему своей обыденностью вечера.       Пагубные привычки заменяли и сдерживали Нуара от необдуманных поступков, к примеру, от тех же нежелательных убийств, заметно участившихся в беспокойном Париже.       Ему нравилось издеваться над ней даже больше, чем над той же самой угрюмой Натали и довольно-таки занятым Габриэлем. Он полностью осознавал, сколько ежедневно приносил душевной боли другим людям, делал много изрядно плохих вещей и просто глумился на горем других людей.       Это было неправильным, но он просто был одиноким и никем не понятым подростком, выросшим с плохо приглядывающими за ним няньками и вечными, потихоньку сводящими его с ума воспоминаниями о погибшей у него на руках матери и воображаемыми друзьями.       А воображаемыми они были только потому, что он с детства был окружен всемирным обожанием женского пола и лживыми обманщиками, в действительности представляющих из себя обыкновенных завистников. Они, а самое главное, Маринетт, любили лишь маску, скрывающую все его грехи и неудачный путь в жизни, но не его настоящего.       Всем нравилось только поверхностное представление о нем, но никого никогда не интересовало, что скрывается внутри такого симпатичного парня. И даже сейчас, пока кто-то не спал из-за его обманчивой красивой оболочки, он распивал спиртное и довольствовался каждым глотком пива.       — Ну, раз ты пришел «не по мою душу», можешь катиться отсюда и не мешать мне…       — Знаешь, ты тоже не подарок, так что заткнись и дай мне посидеть в тишине, — недовольно пробурчал Агрест. — Я тоже устал сегодня… Так что если вас что-то не устраивает, Миледи, вы можете со спокойной душенькой тащить свою костлявую задницу куда подальше.       — Ага, сейчас… — безразлично отозвалась она. — Я не встану с этой скамейки до тех пор, пока ты не уйдешь отсюда, чертова скотина! Чтобы я еще раз встретилась с тобой! Поскорее бы тебя уже посадили…       — И тебе удачно вскрыться в вечер воскресения, — пофигистично протянул Нуар. — Вызов принят, дорогая… Но что мы будем здесь делать? Ты, я, скамейка и пивас… Романтика, я просто сейчас повешусь от милоты.       Агрест скучающе облокотился на спинку скамьи, удобно развалившись на ней и тем самым пододвинувшись к Дюпэн-Чэн. Какой-то глупо разгоревшийся спор заставлял мерзнуть на улице и терпеть друг друга. Это было не очень перспективным делом — отмораживать себе конечности до посинения.       Но у обоих было много причин не возвращаться домой, ведь они уже ненавидели те места, где день ото дня вынуждены проживать. Неблагодарность, одиночество, отрешенность — это их объединяло, но разные характеры и полные противоположности заставляли только рвано вздыхать и совершенно не понимать самих себя.       Если Маринетт еще могла попытаться прекратить общение с ним, улучшить отметки и влиться в нормальное течение жизни, то Адриан уже был психически болен и не мог управлять собственным телом, доверяясь инстинктам и желаниям.       Маринетт охладевшими от мороза руками растирала плечи, но эта ничтожная попытка согреться была достаточно бесполезной и смотрелась слишком глупо со стороны Маринетт.       — Мне холодно, — спустя пять минут тихо прошептала девушка.       — И мне тоже, — безэмоционально проговорил он.       Она прекрасно знала, на какой абсурдный поступок сейчас шла, знала, какой ужас сейчас сотворит… Но окоченелость и почти не двигающиеся пальцы наводили на другие мысли, закапывая гроб стереотипов, сомнений и прошлое куда-то очень глубоко под землю, так глубоко, что уже никто не сможет откопать их и выпустить снова наружу.       Дюпэн-Чэн с неприязнью взглянула на Нуара, который о чем-то задумался и уплыл на своей лодке в безграничный океан своих раздумий, отдаляющих его от внешнего мира. Он задумчиво разглядывал жидкость в банке, изредка моргая изумрудными глазами, которые когда-то давно в детстве светились счастливыми искрами, а не меркли и не нагоняли на других тоскливости.       Ему тоже было холодно, но он не старался согреть себя руками, как это делала несколько секунд назад Маринетт. Дюпэн-Чэн как-то нервно вздохнула, но затем обвила его руку своими, прижимаясь к черной и нагревшейся материи его толстовки.       Агрест широко раскрыл глаза, с непониманием оборачиваясь в сторону к хмыкнувшей Маринетт, которая удобно улеглась на плече модельки.       — Что… Что ты делаешь? — грубо спросил Агрест.       — Прижимаюсь к тебе, если ты не заметил, — съязвила Дюпэн-Чэн. — Не обольщайся, просто мне очень холодно… Ты же не хочешь уходить, верно?       — Верно, — с наглой усмешкой сказал Нуар. — С чего такая самоуверенность, Леди? Я ведь и ножиком могу ткнуть.       Она не знала, откуда в ней набралось столько уверенности, наверное, подсознательно она осознавала, что он просто напросто блефует и играется ей как ему вздумается. Он кого-то напоминал ей: все эти жесты; до боли знакомый, только хрипловатый из-за долгого курения голос и даже некоторые внешние параметры.       Хотя это и был первый человек, придумавший ей наиглупейшее прозвище, она просто решила не обращать на все эти тонкие намеки и незаметный текст между строк внимание. Агрест открыл другую блестящую жестянку, находившуюся в уже другом кармане, протягивая банку со спиртным Дюпэн-Чэн.       Она неохотно потянулась за ней, не отказываясь от бесплатного удовольствия, ну или устав спорить с надоедливым собутыльником. Первые несколько глотков не приносили особой радости, может, лишь совсем ненадолго расслабили напряженное и взвинченное состояние после пережитых событий.       Маринетт не стало слишком тепло, но все же чуть лучше и не настолько холодно. Не чувствовался этот холодный озноб, пробирающий дрожащую Маринетт до ломящих костей.       — Почему ты стал таким? — вдруг задумчиво проговорила девушка.       — А что со мной не так? — с легкой ухмылкой спросил Агрест.       — Ну ты же понял, о чем я, — серьезно проговорила Дюпэн-Чэн. — Зачем ты убиваешь? Какой в этом смысл?       — Чтобы ты меня как-нибудь спросила, — не без сарказма озвучил Адриан. — А зачем ты так одеваешься? Зачем гуляешь поздно? Хочешь повидаться с преступничком, а потом опять настучать на меня этим клоунам? Какое веселое занятие, я должен обязательно записаться к тебе на кружок «как стать тупой стукачкой».       — Хочешь сказать, что я виновата в том, что ты ходишь и расчленяешь людей? Да ты даже не знаешь мое имя и уже обвиняешь!       Маринетт гневно взглянула на парня, что сидел рядом с ней и придерживал в руке жестянку, косо поглядывая на разъяренную Дюпэн-Чэн. Ей определенно не нравился этот тип, но почему-то в последнее время общение с ним вошло в некую традицию, повторяющуюся каждый день.       Их разговоры не имели смысла, и они в принципе чрезмерно различались между собой. Вот ее просто раздражал один только вид этой ошибки природы, что даже, казалось бы, не задумывалась о своей ненужности и выброшенности на другой берег, где обитали только его выдумки, небылицы и лживое представление о его личности.       Он сам знал, что делает только хуже другим и ненавистен всем жителям Парижа, но, тем не менее, Агрест прямо сейчас широченно ухмылялся и с трепетом готовился что-то сказать своей «подружке».       Эйфория безумия иногда накрывала его с головой, и речь его мешалась в единую массу, становясь непонятной для окружающих. Но сегодня это сводилось минимум к дрожи в руках и почти неслышных смешков, доносящихся именно от усмехающегося Адриана.       — Маринетт. Маринетт Дюпэн-Чэн, — насмешливо промолвил Агрест. — Правильно, или я сказал что-то не так? Может быть, мне назвать имена всех ваших знакомых и бывших друзей? Адрес колледжа и дома? И это еще не все, что я знаю… — сделал краткую паузу Адриан. — Я видел твои фотографии и тебя в негляже… Этих компроматов достаточно, чтобы до старости-не-радости веселиться и издеваться над тобой! Вот смешно-то!       — Ты псих.       — Может быть, ты в чем-то и права… — весело проговорил Агрест.       — Можешь не сомневаться, — шокировано отозвалась Маринетт. — Но… Ведь я по-прежнему не знаю, кто ты такой. Вдруг мы знакомы в жизни?       — Может, знакомы… А может и нет. Иногда лучше чего-то не знать.       Агрест серьезно взглянул на Дюпэн-Чэн, поправляя капюшон и пододвигаясь ближе к замерзшей девушке. Ему нравилось путать людей, сбивать их с толку и наводить на совершенно другие мысли, когда ключик к тайне был не где-то на глубине морского дна, а вместе с сундуком валялся и пылился прямо у тебя под кроватью, пока ты мирно засыпал и смотрел сны.       Маринетт не сводила пристального взгляда с маньяка, будто пытаясь увидеть в Нуаре что-то новенькое и разыскать ответы на все свои вопросы, замучавшие душу. В воздухе витал запах сырости, а пальцы рук и ног уже давно онемели от холода, сжимающего в крепких объятиях двух подростков, битый час рассиживающих на прогнившей от старости скамейке.       Они играли в гляделки, и Адриан пытался будто бы убить одним взглядом Маринетт, плавая в бездонном и вымерзшем океане голубых глаз, в то время как сама Дюпэн-Чэн тонула в ярко-зеленой ядовитой радиации, заражающей различными инфекциями и сумасшествием, которое тщетно пыталось заорать громким и оглушительным ревом внутри сломленного Адриана.       Он очень сильно сжал руками талию Маринетт, словно хотел переломить до хруста ее ребра и сделать как можно больнее. Садистское удовольствие расплывалось по его телу и вскружило голову, с таким упоением слушая девичьи визги. Столько азарта, и только ради того, чтобы сделать кому-то плохо, хотя бы физически.       Он ненавидел людей, терпеть их не мог, но Маринетт Агрест возненавидел по-своему, так сказать, по-особенному. Она была тем самым человеком, которому до жути и помутнения в глазах хотелось переломать все кости и окрасить бледную молочную кожу в алый оттенок крови; но все же запретность и другие, более вразумительные желания останавливали его.       Нуар еще крепче сжал ее талию, боясь отпустить и играясь с ней как с бесчувственной куклой, а не живым человеком с эмоциональным потрясением. Ведь пока он ее держит, она никуда от него не убежит и далеко не денется, а будет рядом и будет болтать с ним, сколько ему самому захочется.       — Что ты творишь? Мне больно.       — Мне тоже больно, — игриво дернул бровями Адриан. — Ты что, слепая? Не видишь, я греюсь об тебя!       — Перестань, это уже не смешно! — взвизгнула Маринетт. — Отпусти меня! Мне очень больно! Хватит, прошу, ты сейчас мне что-нибудь сломаешь!       — Ну, допустим, сломаю, и что в этом такого? Вы же ломаете мои планы, Миледи, но при этом не хотите получать ответной боли, — он с глумлением проговорил последнюю фразу. — Вы же ходите в полицию и не думаете о последствиях… Но почему-то спасает вас от скуки и одиночества не она, а я. Неожиданно, правда? Я сломаю тебе ребра, а этого никто не заметит, потому что ты никому к черту не сдалась! Ты самый жалкий человек из всех!       — Заткнись ты уже! — с выступившими от боли слезами воскликнула Маринетт.       — Что, правда глаза режет? Я хотя бы признаю, какой я конченный ублюдок и сколько народу мечтает меня прикончить! А ты до сих пор думаешь, что ты лучше меня! Но это все ерунда! Ты ничем не лучше меня, и у тебя в любой момент поедет крыша!       — Отпусти, я сказала!       — А я возьму и не отпущу! — со смехом выкинул Агрест, рассматривая жемчужины слез на ее щеках. — Почему я должен тебя слушать? Кто ты мне такая?!       Он смеялся, так громко и безудержно, что становилось в несколько раз страшнее и больнее. Он не хотел отпускать, просто из-за накрученных принципов и собственной справедливости. Он ухмылялся своей самой ненормальной усмешкой, вид которой в последнее время выбешивал Дюпэн-Чэн.       Она определенно не понимала его, не понимала его замашки, не понимала его мотивы, но все равно находилась здесь и старалась выпутаться из его мертвой хватки, как склизкая селедка из рыбацких сетей. Ей было страшно, и он ощущал это чувство, разрывающее на части Маринетт.       Агрест потянулся к плачущей Маринетт и вел себя как самый последний эгоист. Он был ребенком, маленьким и несносным ребенком, которому должно было совсем скоро исполниться ровно восемнадцать лет.       Адриан продолжал сжимать ее, доставляя боль и озлобленность Маринетт, безысходно извивающуюся в разные стороны. Болезненно и неприятно было находиться в его обществе, в прямом и переносном смысле. Она впивалась ногтями в его плечи, пыталась разодрать до крови его кожу и сделать так же плохо.       — Оставь меня в покое!       — Не в этой жизни… Я еще хочу успеть поиздеваться над тобой!       Агрест поцеловал ее шею, с злобной улыбкой посасывая на ней бледную кожу. Она яростно долбила кулаками по его спине, ощущала безвыходность и собственную, так раздражающую, слабость. Нельзя было так просто сдаваться и оставаться здесь, особенно в таком положении.       Он был не ее милым Адрианом, а, можно сказать, совершенно незнакомым человеком. Маринетт не догадывалась, что это и есть Агрест, но если бы и узнала, наверное, много раз разочаровалась. Одного дня унижений ей хватало сполна, но Адриан не понимал, зачем делает ей больно.       Это была привычка, причем обладающая неимоверной глупостью и вызванная психическими расстройствами. И спустя несколько секунд он отстранился и медленно выпустил ее из своей непоколебимой хватки, как-то странно улыбаясь и облизывая тонкие губы.       — Забирай, — Адриан вынул из кармана ее телефон и бросил его Дюпэн-Чэн. — Ты выиграла, — с хладнокровием изрек парень, вставая со скамейки. — Можешь рассказывать про меня сколько угодно, мне уже без разницы.       — Зачем ты тогда тут сейчас со мной обжимался?       — Я же сказал, я просто грелся об тебя. Ты просто… Просто… Очень мягкая и теплая! Вот! — он весело повернулся к Дюпэн-Чэн. — И да, не надевайте такие короткие платья, или в следующий раз я могу забрать с собой не только ваш телефончик, Миледи, а еще и всю вас.       Маринетт издала что-то похожее на раздраженный рык. Хоть она и выиграла, но по какой-то необъяснимой причине не чувствовала себя победителем, а, скорее, проигравшим. Через несколько минут, всем тем, что осталось от Нуара, была лишь одна смятая опустошенная банка, из которой Агрест с удовольствием хлестал пиво…       — Мы, наверное, еще встретимся, — тихо прошептала Дюпэн-Чэн. — Упаси Господи, если такое произойдет…       Забывая обо всем и вся, она неспешно поплелась в другую сторону, рассматривая уже расцветающее небо и оживающую картину природы.