За Периметром Черной Полосы

      — Маринетт, ну и где ты пропадала на этот раз? — холодно спросил отец. — Будешь молчать или расскажешь?       На месте Тома Сабина бы давно закатила истерику и подобру-помалу начала бы со злости швыряться тарелками. Но она здесь, по печалящим душу обстоятельствам, отсутствовала и не мельтешила, как всегда, перед глазами сородичей.       Мужчина довольно-таки сильно отличался характером от своей жены, лежащей битый день в коме, преобладал хладнокровием ко всем и выглядел обычно достаточно угрюмым, даже если переживал радость. Он не тратил нервы просто потому, что не ощущал яростного гнева, поэтому и не устраивал бесполезные скандалы вместе с наигранной жестикуляцией.       Его глубокий взгляд был внимательно устремлен на Дюпэн-Чэн, которая лишь с презрением смотрела на отца глазами того самого цвета пылающих и разгорающихся языков голубого пламени. Она не хотела разговаривать с ним, в принципе, как и сейчас.       Маринетт делала крайне умный вид и якобы конспектировала пройденный материал, на самом деле занимаясь всякой ерундой и просто черкая в тетради. Скука и желание улечься в теплую мягкую кроватку одолевали после бессонной ночи рядом с Нуаром, но на дворе стояло светлое утро.       — Я вчера гуляла на улице, — кратко ответила Маринетт. — Это все, что ты хотел узнать от меня?       Ее голос отдавал небольшой хрипотцой, а под лазурными глазами виднелись огромные синяки, выделяющиеся на ее болезненно бледном лице. Взлохмаченные волосы были не расчесаны, а черное платьице до сих пор еле прикрывало оголенные ноги Дюпэн-Чэн.       Почему-то внешний вид перестал заботить Маринетт, и все это стало для нее настолько обыденным, что на упреки учителей, укоризненные взгляды отца и даже немного на самого Адриана Агреста ей стало как-то слишком все равно.       Весь этот цирк непонятно для чего терял смысл, и неведомо для себя она стирала перед собой глупые преграды, высвобождая свое хрупкое тело из тяжелых железных оков правил.       Устало развалившись на стуле, она легонько зевала, прикрывая рот рукой и из последних сил сопротивляясь сильной сонливости, которая мутила светлый разум и навевала навязчивые мысли лишь о долгожданном сне. Отросшая челка изредка спадала на выбеленное лицо, щекоча кончиками веки и немного порозовевшие щеки.       — С кем же ты гуляла? — отец закрыл за собой скрипящую дверь. — Я должен об этом знать.       — С ним, — Маринетт откинулась на кожаном кресле. — С маньяком.       — Ясно, — отец как-то сразу поникнул, услышав это от дочери. — А почему от тебя так несет алкоголем?       — Не знаю. Наверное, я выпила вчера, но я этого не помню… Или он выпил? — Маринетт озадачилась. — Это уже неважно!       — То есть, ты хочешь сказать, что всю ночь ты гуляла с убийцей, пила с ним, и потом вернулась домой? — Том почесал затылок. — Ты серьезно думаешь, что я поверю в эту чушь?       — Да, — девушка кивнула. — Я говорю правду и сейчас не отмазываюсь. Хочешь верь, хочешь не верь…       Маринетт отвечала немногословно на его вопросы, при этом говоря честно и вводя в заблуждение чересчур безразличного к происходящему отца. Голова трещала по швам, в первую очередь из-за недосыпа, а во-вторую, по небольшой части, от незначительного количества спиртного.       Воздух в помещении был еле тронут ароматом табачных изделий и полностью пропитан более неприятным распространившимся запахом пива, исходящего полностью и целиком от вялой Маринетт и ее черной одежды. Люстра здесь не горела, лишь с улицы сюда проникал блеклый свет небосвода, затянутого серыми тучами.       Отец молчал, не говорил больше. Маринетт только громко вздыхала, благодаря чему было не так уж и сложно догадаться о ее похмельном и невыспавшемся состоянии. Так отвратительно себя она еще не чувствовала, особенно острая ломящая боль в области талии портила настроение девушки.       Теперь на животе красовались темно-фиолетовые, а в некоторых местах и синеватые синяки, образовавшиеся одним чудным образом, который Дюпэн-Чэн вряд ли забудет в ближайшие дни.       — Это полный бред, Маринетт, — отец опустил голову вниз. — Я уже выбился из сил тебе что-то говорить. Это бесполезно.       — Это не бред, но тебе объяснять что-то бесполезно. Ты даже не закричишь на меня? Обычно мама кричала…       — А я не хочу кричать. Я устал, очень сильно устал, — отец приковал серьезный взгляд к девушке. — Зачем мне опять спорить с тобой? Какой в этом смысл, если ты ничего не понимаешь? Сабину положили в больницу, а ты продолжаешь сбегать из дому черт знает куда и возвращаться под утро. Мне это не нравится, но мне надоело. Делай, что хочешь и гуляй, где хочешь. Но помни: ты делаешь хуже только себе, и я не собираюсь бегать за тобой, как твоя мама.       Маринетт хотела оправдаться, сказать что-то отцу и, может, доказать ему свою правоту. Но тот вышел так быстро и резко, что Дюпэн-Чэн не успела моргнуть и глазом. Все изменилось в одночасье, с того самого момента, как он ушел.       Теперь в комнате слышался один гул легковых машин, что отчетливо доносился из раскрытого нараспашку окна, вой сирен и тихие вздохи Маринетт.       Она приподнялась с кожаного кресла, оглянулась по сторонам и теперь точно убедилась в том, что осталась одна в своей маленькой комнатушке с выцветшими фотографиями модельки.

***

      — Адриан, почему ты опаздываешь на урок? — строго спросила учительница средних лет.       — Ну не на свои же похороны, — язвительно и неслышно протянул Агрест. — Я просто задержался на фехтовании! — затем бодро добавил он.       — Ладно, быстрее проходи на свое место, но в следующий раз постарайся приходить вовремя, — угрюмо отозвалась женщина.       — Ради вас все, что угодно, — парень с поддельной обольстительностью улыбнулся, слегка поклонившись и вызвав недоумение у женщины.       Адриан скучающе и неторопливо оглядел весь класс сканирующим взглядом, пока преподавательница повернулась к доске и что-то спешно записывала на ней каллиграфическим почерком.       Выражение его лица вмиг окаменело, придавая его чертам безразличный вид и не показывая на обозрение всем настоящие эмоции. Он шел к самой последней парте, находящейся неподалеку от Дюпэн-Чэн, что, казалось, вот-вот заснет в полулежачем состоянии.       Парень косо смотрел на нее, лицезрея ее не в самом лучшем виде из всех и понимая как никто другой неприятное чувство похмелья. Его голова тоже раскалывалась на части, болезненной ломкой проходясь внутри. Агрест, как обычно, вынул из школьной, обшарпанной временем сумки тетрадь и начал крутить в бледных пальцах шариковую ручку.       Зеленые глаза цвета весенней листвы с брезгливостью и неприязнью осматривали Маринетт; в то время как сам Адриан тяжко вдыхал спертый воздух в аудитории так, словно всю прошедшую ночь разгружал вагоны или без остановки оббегал все кварталы Парижа.       — Записывайте число и тему урока, — монотонно и звучно оповестила всех учащихся женщина. — Вот ваши контрольные работы. Много хороших оценок, но расслабляться не стоит!       Женщина начала реяно бегать по кабинету, с трудом удерживая равновесие на высоченных каблуках и раздавая всем листочки с различными результатами. Маринетт заскучало приподнялась с нагретой парты, постоянно с колкостью странно переглядываясь с Адрианом, который, наверное, в сотый раз безразлично посмотрел на оголенные ноги своей сверстницы.       По классу разносились смешки, тихие перешептывания и, как обычно, летали над головами смятые бумажки. Все в точности так же, только Дюпэн-Чэн на это теперь было совершенно плевать. Ее голова была забита ни учебой, ни странноватым Адрианом, а сегодняшним чересчур спокойным разговором с отцом и отчетливыми воспоминаниями о Сабине.       Этот урок ее особо не интересовал, и тому главной причиной была даже не головная боль или одолевающий сон, а бессилие и потеря усердной трудоспособности. Она не могла контролировать свои мысли и сосредоточиться на главном.       За несколько считанных дней и недель столько всего поменялось, что вихрь эмоций вскруживал чувства и не давал думать о чем-то конкретном, загрязняя разум ненужными думами и информацией.       — Маринетт, могла бы и лучше. Совсем обленилась, — раздосадованно сказала женщина. — А ты, Адриан, вообще скатился. Ничего не учишь.       На парту Дюпэн-Чэн приземлился зачерканный листочек, резко скинутый женской рукой куда-то на пол. Женщина так же быстро кинула на другую парту проваленную контрольную работу Агреста, случайно запнувшись об его школьную раскрытую сумку, при этом без извинений некультурно умчавшись разносить остальные бумажки.       Из нее вывалилось несколько потрепанных учебников, хаотично упавших на пол. Непонятное шуршание на полу привлекло внимание заспанной Маринетт и ее листок, весь исписанный красной пастой учительской ручки, по случайности сквозняком вперемешку с резкими движениями вредной преподавательницы оказался на груде конспектов и разноцветных книжек.       Адриан начал спешно поднимать с грязного пола свои вещи, небрежно запихивая их обратно и что-то раздраженно ворча себе под нос. Его определенно бесила эта учительница, и он искал проблему лишь в ней, но никак не в себе.       Маринетт озадаченно вскинула черную бровь, но потом быстро попыталась схватить свой листочек, который, как назло, отлетел еще дальше.       — Тебе помочь? — Маринетт задала краткий вопрос, ни разу не заикнувшись.       — Ну, если ты так настаиваешь… — таинственно протянул Агрест, -…Принцесса.       — Настаиваю, настаиваю, — тихо прошептала Дюпэн-Чэн.       Хриплый смешок донесся от Адриана, но кроме недоумения и совсем маленькой капельки смущения он больше ничего не вызвал. Он бы и сам справился, да и без помощи Дюпэн-Чэн все быстро убрал бы в сумку. Но Адриан любил лишний раз повыпендриваться, словно это было для него каким-то необходимым делом, хотя он прекрасно знал, что вести себя так — не самое хорошее занятие, особенно если это происходит в дневное время суток и в повседневной рутинной жизни.       Его натура преобладала достаточной зловредностью, и каждая, на первый взгляд, безобидная шутка имела несколько смыслов, скрывая под собою толику издевательства. Маринетт подняла очередной учебник, по традиции отдала его Агресту, но, когда она заметила серебристое блистающее лезвие ножа, частично прикрытого измятой тетрадью, ее голубые глаза потупились.       Какое-то неприятное чувство навеяло несколько несвязанных воспоминаний, переплетенных именно с назойливым Нуаром и его острой игрушкой. Этот случай в ванной, встречи в разгар ночи и одно из убийств прямо в ее присутствии вызвали желание сжаться в один маленький комок и вырвать с корнем все воспоминания текущего месяца.       Она потупилась, уставилась на заостренное лезвие, но с непониманием пыталась собраться и вдуматься в происходящее. Ножа практически не было видно за тетрадными листами, и кроме небольшого участка лезвия ничего нельзя было разглядеть. Чтобы не вызывать подозрений, Агрест, как ни в чем не бывало, также кинул в сумку вместе с выпавшим конспектом нож.       Острие напоминало об очень похожей вещице Нуара, но Дюпэн-Чэн пропустила прекрасный момент полностью увидеть ножовку и не могла без каких-либо доказательств и здравых аргументов обвинять своего одноклассника в содеянных убийствах. Одна мысль о том, что таких ножей может быть в мире, похожих друг на друга, сколько угодно, терялась среди тысячи.       Различия между Адрианом и Нуаром были велики, и речь шла даже вовсе не о внешних параметрах, а вообще о складывающемся впечатлении о теряющим всякую адекватность убийце. Но надобности в холодном оружии в колледже вообще не имелось, и это ставило в глубочайший тупик Маринетт, которая запуталась во всем, в чем только возможно.       — Спасибо, что помогла, — более невозмутимо сказал Адриан, серьезно смотря на девушку.       — Не за что, — Маринетт с задумчивым лицом уселась обратно, не в силах оторваться от наблюдения то за школьной сумкой, то за ее владельцем.       Она смотрела на Агреста не с тем воодушевлением, трепетом или вожделенными вздохами, а с опаской и недоверием. Убийцей быть мог кто угодно, и отрицать просто так виновность Агреста было ни к чему в точности так же, как ее попросту на него взвешивать. Их схожесть состояла в комплекции тела, роста и телосложения; но бурная фантазия Маринетт опровергала это любыми фактами; как было сказано ранее, хотя бы очень отличающимся поведением.       Ну не мог такой милый смазливый парень сойти с ума, грохнуть несколько людей, успеть перемыть и до дыр перетереть косточки Дюпэн-Чэн и так и остаться где-то в стороне, на виду у всех. А нож, во многом схожий с нуаровским, он взял просто, из-за боязливости и для самообороны, а не для обильных вспрысков людской крови.       Именно так думала она, но беспечно ошибалась, казалось бы, навеки теряясь в быстрых потоках ручьев собственных догадок. Однако сам виновник домыслов Маринетт изредка исподлобья глядел на нее или косил в сторону зеленые глаза, выглядывающие из-под челки белокурых взлохмаченных волос.       — Класс! Попрошу минуточку внимания! Ребята, которые не справились с контрольной работой, обязательно прорешайте все задания дома или в колледже! — громко воскликнула преподавательница. — Я обращаюсь к тебе, Адриан!       — Да, да, конечно, — лениво пробормотал Агрест с последней парты, развалившись на стуле.       — Еще у меня для вас замечательная новость! — радостно сказала женщина. — До окончания первого семестра осталось совсем немного, но в честь этого в колледже, по традиции, пройдет осенний бал-маскарад! Поэтому готовьтесь, ребята! Я уверена, что многие не захотят пропустить такое замечательное событие!       По классу прошелся гул, и все сразу же начали что-то бурно обсуждать, отчего все разговоры стали непонятными и смешались в единые неразборчивые звуки. Маринетт приподнялась и уселась поудобнее, раздумывая над такой неожиданной новостью, выпавшем из школьной сумки серебристом ноже и о длительном, если его, конечно, можно так назвать, сне Сабины.       Вроде ничего и особенного, простой ежегодный бал, каких будет еще уйму подобных в этом году, но по какой-то причине Агрест поднапрягся; глаза учительницы заблестели от счастья; а безразличные ученики спохватились обсуждать и шушукаться между собой, словно произошло что-то невероятное или сверхъестественное.       Дюпэн-Чэн, не зная, о чем ей теперь и думать, просто просверливала дыру в невидимой точке где-то на пожелтевшем от старости потолке аудитории. Сейчас, если бы она до сих пор вела дружбу с Альей, то наверняка бы так же трещала с ней и обдумывала весь этот праздник, устраивая балаган похлеще всех вместе взятых.       — Кажется, веселье только начинается… — с наихитрющей ухмылкой тихо проговорил Адриан с безумством, — …Моя Леди.       Громкий звонок на перемену врезался в уши, разрывая эту напряженную атмосферу с девчачьими перешептываниями, конским смехом парней и вскриками учащихся.       Многие спешно подорвались с места, поочередно вскакивая и покидая помещение, где воцарился полный хаос разбросанных бумажек и валяющегося под столами мусора. Маринетт, как обычно, тихо встала со своего места, глубоко погрузившись куда-то в себя и головную неутихающую боль, разламывающую череп на трещины.       Она хотела было уйти, но лишь рвано вздохнула и широко раскрыла небесные глаза, когда запястье ее руки было слишком грубо и болезненно сжато. Дюпэн-Чэн, как обычно, повернулась, увидев перед собой одного Адриана, который был чересчур спокоен и непоколебим даже для самого себя.       Если ночью он оглушительно смеялся и махался холодным оружием, то днем его будто подменяли, и его настроение становилось чрезмерно холодным и лишь немного скачущим от скуки до обыденности.       — Что тебе нужно? — прямо в лоб спросила Маринетт, больше не заикаясь и пытаясь выдернуть руку из железной хватки.       — Я, кажется, завалил контрольную, — с легкой улыбкой и невинными глазами изрек Агрест. — Ты не могла бы помочь мне? Хлоя очень плохой учитель, а Нино вообще ничего не понимает в квантовой физике… А ты просто адекватнее их, так что, поможешь, а?       — Ладно, встретимся в библиотеке после занятий, — Маринетт вдруг резко изменилась в лице, с виду охолодев, но внутри почуяв некую неуверенность. — Не опаздывай. У меня сегодня жутко болит голова.       Он продолжал сжимать ее руку, иногда сильнее надавливая пальцами. В районе запястья проходилась неприятная боль, и красные следы от раздражения оставались на бледной молочной коже. Столько желания сделать кому-то хуже с одного прикосновения у него никогда не появлялось прежде, но мозг твердил ему, что пора бы начать вести себя в обществе более непринужденнео и не наводить на себя еще больше ненужных подозрений со стороны Маринетт.       Агрест мечтал остаться для всех непрочитанной книгой, скрывающей в себе все черные тайны и грешность в столь юном возрасте. Дюпэн-Чэн что-то, вроде, уже твердила ему и пыталась объясниться, но в ушах у него будто образовались затычки или беруши, отчего ее слова превращались лишь в пустой звук на фоне многочисленных раздумий.       Еще немножко, и Агрест бы растянулся в своей гаденькой улыбочке и начал бы более обостренно проявлять свои странности в своеобразном развитии психических расстройств.       У Нуара, а получается, и у Агреста поехала крыша, ведь жизнь — движение, и без этого никак, но отпугивать последнего человека от себя в дневное время суток уже было неким юношеским маразмом.       — Может, ты меня уже отпустишь?       — Да, конечно, — Адриан как-то сразу растерялся, но вмиг собрал силы. — Я просто… Неважно.       И все так хорошо начиналось, но проблема в том, что он был не в черной маске и спортивном костюме, а днем в типичном образе модельки. Это раздражало, он с этим и не спорил. Маринетт даже и не успела задуматься о сегодняшних странностях Агреста, ну, может, только совсем немного. Она поспешила покинуть опустевший после звонка класс, громко захлопнуть двери аудитории и выскочить следом за остальными учениками, закинув на плечо тяжелый портфель. Адриан прищурился и склонил голову набок, с колкостью и недоверием оглядываясь по сторонам.       — Может, я делаю что-то не так, Моя Леди? — иронично спросил Агрест, выдавив из себя многозначную улыбку. — Жаль, вы ушли, а так бы мы еще с вами занятно поболтали… Ну, еще не вечер… Кто же вас будет бесить, если не я?       Пускаясь в долгий безудержный смех, он судорожно дрожал и трясущимися руками хватался за живот с прерванным и заметно участившимся дыханием. Он был неадекватен в плане простого общения, но сейчас, пока никого нет, делал то, что ему вздумается. Агрест опрокинулся на пол, зная, какую боль он обязательно почувствует от пронзающего удара по всему телу.       Но, наверное, это был единственный способ прийти в нормальное состояние. Парень даже не зажмурился, слегка приподняв голову и уголки тонких губ.       В животе было приятное ощущение, просто потому, что сегодня секретарша его вкусно накормила; в голове, как обычно, летали навязчивые мысли, просто потому, что у него имелась изрядно больная фантазия; и он стал чуть-чуть счастливым, совсем на каких-то там пять минут, просто потому, что сегодня отец не доставал его.       И на это точно не влияло его своеобразное отношение к Дюпэн-Чэн, чьей персоне Агрест всегда был безумно рад с восторгом заказать гроб и как-нибудь подобрать место на кладбище.