За Периметром Черной Полосы

      — Класс, записываем тему урока, — как по щелчку пальцев раздался голос прямо где-то в голове.       Маринетт сидела в своем тумане, и любые звуки проходили сквозь не пропускающий барьер воздуха, где людские голоса становились блеклыми и непонятными. Преподавательница кричала на класс, который, как обычно, устроил шумный ор и вел бурные глупые обсуждения.       Шествие безумных тирад учительницы не прекращалось, вызывая одну головную боль у Дюпэн-Чэн. Маринетт сидела на последней парте, не писала в тетради число нового дня, а поникшим взглядом смотрела на застекленное окно с пейзажем хмурой погоды и плотно заслонившими небо тучами. Нудные занятия продолжались, женщина надрывала голос, но на одной из пустующих парт не хватало Агреста, сбежавшего из колледжа в самый подходящий момент.       У Маринетт было множество вопросов, которые успевали браться откуда-то с потолка, но не имели точного ответа, оставляя после себя одни загадки. Сегодня был странный день, и об этом говорили не мысли о трусливом побеге Адриана, а его неприятные сюрпризы возле одиноких шкафчиков.       — Ребята! Вы можете потише? Это уже не смешно! — женщина повысила тон. — Тем более, у меня для вас очень важная новость, и я должна вам кое о чем сообщить!       Разговоры на недолгий момент стихли, и Маринетт сделала умный вид, притворяясь до сих заинтересованной и сосредоточенной на уроке. Но в голове на самом деле гулял холодный ветер, уносящий вместе с собой все пропускаемые мимо ушей слова преподавательницы, как осенние листья на дождливых улицах Парижа. Она не могла не думать о чем-либо другом, ведь перед глазами четко стоял образ одноклассника, что совсем каких-то там несколько минут назад едко ухмылялся и дал деру, так и оставив все непонятным для Дюпэн-Чэн.       Черные губы, чей неестественный цвет хорошо выделялся на белоснежном лице Маринетт, подрагивали от мороза в классе. Голубые глаза будто приобрели серый оттенок, потускнев на несколько цветов, как сочная краска, выцветшая под яркими лучами палящего солнца.       В классе горел не очень хороший свет, и лампочки иногда прерывисто мигали и отвлекали женщину от своих слов, особенно когда целая толпа учеников, казалось бы, наотрез отказывалась выслушивать ее речи. Дюпэн-Чэн же чувствовала одну опустошенность и с каждой секундой все глубже окуналась в горючую правду, заливая себя тупыми и уже кучу раз подтвержденными догадками о личности Нуара.       — Завтра, как вам известно, у нас в колледже пройдет бал. Поэтому, я надеюсь, никто из вас не забыл, что завтра занятий не будет? — с небольшой озлобленностью последовал вопрос от женщины.       По аудитории прошелся радостный гул, и на лицах многих заблестели лучезарные улыбки, предчувствие отличной новости и праздничное настроение. Маринетт только презрительно фыркнула, когда все, подобно малым детям, начали задорно веселиться и не обращать внимания на скверное настроение учительницы и Дюпэн-Чэн.       Она не понимала всех их, не могла насладиться наступающим праздником в колледже, ведь еще вчера видела новое убийство и уже сегодня была готова собственноручно прикончить Агреста. Ее сомнения исчезали и уничтожались, превращаясь в ничтожные жалкие руины, и оставшиеся надежды теряли всякий смысл селиться в сердце Маринетт.       Пока все мирно беседовали про какой-то там обычный ежегодный бал, Маринетт хотела достать прямо из-под земли живьем Адриана, прохлаждающегося опять в большущем особняке Габриэля или опять же на просторах сырых улиц Парижа. Он вмиг испортился в представлении Дюпэн-Чэн, и на него оставалась некая обида хотя бы за то, что он умело играл роль совершенно другого человека и каждодневно заставлял на себя мечтательно смотреть.       — Никто не видел Адриана? — учительница задумчиво прищурилась. — Он самый не успевающий в классе и еще умудряется прогуливать мои уроки! — женщина возмущенно вскинула кверху голову. — Нино, ты не знаешь, где опять он шастает?       — Нет, — Нино, сидящий, как обычно, за первой партой, отрицательно покачал головой. — А может, Маринетт что-нибудь знает? — парень хитро улыбнулся. — Они с ним такие хорошие друзья…       Порция смеха прошлась заразной волной по аудитории. Маринетт непонятливо взглянула на одноклассников, разом обернувшихся в ее сторону. Они так и хотели увидеть что-то интересное, что сильно напрягало Дюпэн-Чэн. Ее, так скажем, знакомые расплылись в ехидных улыбках и вспомнили ту картину возле шкафчиков. А ей было неприятно, очень плохо быть объектом насмешек, а главный виновник всего этого шоу решил вообще смыться и оставить ее наедине с толпой глупых подростков.       Учительница кинула странный взгляд на ее персону, с небольшой брезгливостью оглядывая броский макияж на лице Маринетт. Многие впервые именно так смотрели на нее, с привычным недоумением и колкостью, но какой бы это подлой не было мыслью для Дюпэн-Чэн, такой плохой Агрест был единственным, кто видел в ней обычного человека и всегда глядел на людей и на нее в том числе отчужденно, как-то даже опустошенно. Девушка недовольно скрестила руки на груди, слегка склонив голову вниз, чтобы спрятать глаза под своей отросшей челкой.       — Хватит! Ну что опять за балаган? — женщина нахмурилась. — Уже взрослые люди, а все как маленькие! — закончив писать на доске, она снова повернулась лицом к присутствующим. — Маринетт, ну ты хотя бы знаешь, где его носит?       — Откуда я знаю?! — грубо ответила она. — Я с ним не общаюсь…       — Если бы вы не общались, он бы не прижимал тебя к стенкам! — та самая Хлоя, которая ее публично унизила на виду у всех одноклассников и показала ее личный дневник, взвизгнула и чуть ли не покраснела от злости.       Одноклассники уже не сдерживались и пускались в безудержный хохот, будто перед этим приняли наркотические средства или сошли с ума. Маринетт ужасно бесила эта ситуация, а учительница даже не могла толком поставить на место обычных школьников, как всегда протирающих штаны на уроках и приделывающих жвачки под парту. У Буржуа готовился пойти пар из ушей от ревности к Агресту, казавшимся ей самым легкомысленным и смазливым парнем в колледже.       Все смеялись, снова пускали противные шутки про ее внешний вид и про Адриана, что уже лениво играл роль прилежного и порядочного мальчика из богатой семьи. Дюпэн-Чэн от гнева мечтала стереть с их лиц эти насмешливые улыбки, нисколько не веселящие ее саму.       Она находилась ниже плинтуса, ощущала этот зловонный запах унижения и видела, что всем весело, и для них это обычные шуточки, ведущие к безостановочному смеху. У них было заложено в крови и генах нервировать людей и не уметь ничего больше, чем беспечно веселиться и не видеть перед собой преград в виде проблем.       — Что?! — оглушительно вскрикнула Маринетт, подпрыгнув на ноги и посмотрев на высокомерную Хлою.       — Маринетт, немедленно сядь на место! — приказала слегка осипшим голосом преподавательница.       — Да что вы знаете обо мне? Хватит мне указывать, что делать! Никто не имеет права меня осуждать! — Маринетт громко вскричала.       — Маринетт! Кажется, я тебе уже сказала! Сядь на свое место и веди себя прилично!       — Нет, — Дюпэн-Чэн скривилась, — почему я должна молчать?       — Живо к директору! — женщина поправила рыжую прядь волос и указала пальцем на приоткрытую дверь.       Маринетт с неприязнью смотрела на хихикающих учеников, вновь обсуждающих этот нелепый случай возле шкафчиков и странное поведение Дюпэн-Чэн, которая с самого начала дня поднялась не с той ноги и напрочь испортила себе настроение. У нее на парте ничего особенно не лежало, кроме вырванного листочка в клетку и не пишущей ручки.       Ей было в радость быстро кинуть в портфель вещи, лишь бы не оставаться здесь и не чувствовать себя, так сказать, немного ущербно от насмешек одноклассников. Это была ее мечта, чтобы однажды сам Адриан обратил на нее внимание, но все обернулось другой стороной медали и открыло глаза на правду. Закидывая рюкзак на плечо, она и не собиралась вваливаться, как всегда, в кабинет директора, что уже привык видеть у себя в гостях Дюпэн-Чэн, вечно опаздывающую на занятия и второпях собирающуюся в колледж.       Маринетт мысленно проложила короткий курс до дома и старалась не смотреть в сторону надменно усмехающейся Хлои, давшей хорошую взбучку эмоциям Дюпэн-Чэн. Учительница не успела заметить, как за Маринетт громко загрохотали двери, и в коридоре несколько секунд подряд слышались отдаляющиеся шаги провинившейся ученицы.

***

      Секретарша без стука приоткрыла дверь, беззвучно, как это делают приведения из фантастических историй. Адриан ничего не делал, лежал на кровати и провожал мертвым взглядом ползущие по стенам отсветы легковых машин, а меж пальцев его правой руки виднелась дешевая сигарета, стащенная у своего отца или у кого-нибудь из друзей.       В комнате стоял перегар, и такой резкий переход от дурманящего аромата приготовленного ужина до каждой молекулы прокуренного помещения слегка смутил Натали и добавил в чашу ее лопающегося терпения еще одну маленькую каплю. Полное с виду спокойствие, а внутри большущий потоп чувств. Хотя Адриан не был переполнен эмоциями, скорее, одна Натали мечтала как можно болезненней задушить этого ничего не смыслящего в жизни подростка.       На полу, как всегда, валялось много смятых свертков бумаги, как попало разбросанная одежда и Адриан на кровати, не замечающий присутствия секретарши. Она знала несколько его секретов, частично, если говорить по правде, но притворялась обычной ассистенткой его отца и являлась для всех в образе заядлого трудоголика.       — Адриан? — секретарша постучала костяшками пальцев по двери.       — Меня здесь нет! — Агрест весело усмехнулся, выкинув неудачную шуточку.       — Перестань паясничать! — Натали выпрямилась. — К тебе пришли…       — Слушай! Если это опять Нино, скажи ему, что я заболел или куда-нибудь уехал!       — Это не он, — женщина резко замолчала.       — А… кто тогда? — до этого Адриан был менее напряжен, но он уже готовился услышать то самое имя.       — Одноклассница, — Натали тяжело выдохнула, — Маринетт.       Агрест, как обычно, ухмылялся, но с него слезла эта едкая усмешка, и глупая серьезность застыла на его лице. Натали была холодна и непоколебима, не ощущала никакой разницы после сказанных слов и лишь видела в маленьком проеме двери, как его рука медленно поднесла к губам сигарету. Светлые брови нахмурились, а выражение лица стало более озлобленным.       Именно в такие моменты он сильно был схож со своим отцом, который в точности так же всегда нервно курил в сторонке и пытался расслабить себя вредным вдыханием паров никотина. Натали не понимала, зачем сегодня он столько времени сидит в черном спортивном костюме и почему выкуривает вторую пачку сигарет, загрязняя легкие табачными изделиями.       Он так же шутил, издевался над ней, когда по приказу босса она, как всегда, проверяла его целостность, но вел себя слишком странно и отстраненно. Но, тем не менее, все равно смеялся над ее опрятным видом и говорил совершенно неуместные подколки, с которыми Натали уже успела свыкнуться и принять это, как что-то должное.       — Где она? — шутливо спросил Агрест.       — Внизу, — Натали поправила выбившуюся прядь волос. — Мне выгнать ее?       — Нет… — Адриан ответил грубо и сказал это громче, присаживаясь на край кровати и смотря куда-то на пол.       — Но ты же сказал мне сегодня утром, чтобы я никого не впускала к тебе, — Натали оказалась внутри комнаты, встав возле выхода. — Ты меня предупреждал об этом.       — Я много чего говорю утром! — парень стал агрессивнее и с яростно горящими глазами повернулся к ней лицом.       — Хорошо, — Натали склонила голову вперед, но в упор не понимала этого странного подростка.       Она много знала о его припадочных состояниях, но не хотела сейчас выслушивать всю его остроту языка и терпеть поливание грязью, чего ей по горло хватало от его всегда угрюмого отца, что был настолько же противной и язвительной личностью, как и подрастающий сын. Агрест остался один в комнате и иногда смотрел в приоткрытое окошко, где красовался пейзаж ночного Парижа с мелькающими где-то совсем вдалеке огоньками.       В это время Маринетт уже поднималась по ступенькам и все ближе подходила к его комнате, несмотря на преждевременные запреты секретарши ломиться в дом. Дюпэн-Чэн было абсолютно плевать, что некультурно нарушать личное пространство другого человека и закрывать глаза на элементарные правила приличия и этикета в богатой семье.       Ее не заботили эти жалкие работники в особняке, что были всего-навсего незначительными пешками на шахматной доске блудных игр психопата, играющего явно не по правилам и начинающего все новые и новые партии. Агрест ждал, когда Дюпэн-Чэн, наконец, соизволит заявиться к нему в комнату, где был полнейший беспорядок и царил мир хаоса.       Пока бледные ноги медленно волочились по ступенькам, Агрест мерзопакостно улыбался и доставал из кармана толстовки свой серебряный нож. Когда Маринетт взволнованно смотрела вперед и не обращала никакого внимания на дорогой антураж поместья семьи Габриэля, Адриан надел свою черную узорчатую маску и, подойдя чуть ближе ко входной двери, погасил свет.       — Адриан, ты здесь? — недоверчиво спросила Маринетт, проходя наконец вглубь комнатушки.       В комнату проник яркий свет из коридора, где хорошо виднелись четкие очертания женской фигуры. Агрест стоял в углу помещения, возле своего платяного шкафа, с безумством разглядывая зелеными глазами Дюпэн-Чэн, что недоуменно лицезрела перед собой кучу мусора и перевернутую вверх дном одежду. Его смешила ее непонятливость и пренебрежительное отношение к обстановке в комнате, где, откровенно говоря, был полный кавардак. Агреста веселило то, что она его в упор не замечала, и он наслаждался этим прекрасным моментом.       Адриана душило изнутри окровавленное эго, он считал все свои действия утонченными и виртуозными, а планы самыми гениальными в мире, словно он являлся не простым смертным, а богом в собственных мечтаниях. Маринетт была будто опьянена, и сквозь густую пелену тьмы плохо рассматривала предметы, размывающиеся в исчернялой пустоте комнаты. Спальня как будто потеряла границы, а стены, можно подумать, бесшумно стерлись или расширились, превращая маленький укромный уголок Адриана в безграничную темную пустошь.       — Адриан? — Дюпэн-Чэн замерла перед раскрытым окошком. — Где ты?       — Я здесь.       Маринетт с нервным вздохом повернулась в сторону большого шкафа, увидев, как оттуда из-за угла выглядывает пара горящих глаз, искрящихся зеленым пламенем. Она была нема, лишившись в такой момент дара речи и растеряв эмоции, застыв на месте подобно холодному льду. Не двигалась, только ее истерзанные губы могли дрожать от, казалось бы, вечной мерзлоты в комнате Агреста.       В ее глазах остался непонятный и необъяснимый страх, скрываемый длинной черной челкой и так рано наставшей вечерней темнотой. Маринетт не могла заставить себя что-то сказать, а ведь так хотелось начать спокойный разговор с приветствия, либо, как конченная психопатка, истерично раскричаться на Агреста, или же находиться в ожидании его слов.       Но Маринетт молчала, и он не торопился начать разговор, прячась за углом деревянного шкафа. Дюпэн-Чэн повернулась обратно к раскрытому нараспашку окошку, где на застекленной поверхности отражался неспешно приближающийся мужской силуэт, несильно размытый на стекле вместе с палитрой темных и ярких огней ночного города.       — Сегодня отличный вечерок, не так ли? — из-за спины послышался хриплый голос, который до содрогания коленок и болезненной ломки в костях напоминал о Нуаре.       — Нет, — тихо ответила Маринетт.       — Что? Даже не поздороваешься со мной? — Агрест растянулся в злой улыбке.       — Нет.       — Почему же? — Агрест подошел чуть ближе.       В ответ последовала одна тишина, и это начало как-то чересчур раздражать Агреста, стоявшего позади немногословной Маринетт. Но Маринетт ничего не ответила, а склонила голову немного вперед, внимательно разглядывая Агреста на стекле оконца. Она жутко жаждала повернуться и сказать что-то такое гневное, такое отвратительное и нелепое, чтобы сразу заткнуть рот обидчику.       Однако она боялась увидеть того самого настоящего Адриана, боялась вновь убедиться в стопроцентной правде, была затмнена душащим изнутри страхом. Ей было больно слушать его слова и знать, что с ней говорит не какой-то там психопат, сбежавший из специальной клиники, а тот самый Адриан, который был ее самой светлой, но, оказывается, слепой влюбленностью.       Адриан ухмылялся, очень злобно и противно, и даже на холодном стекле виднелась искривленная усмешка. Ее глаза почти не моргали, горячее дыхание опаляло ее бледную кожу, и она ощущала, с каким нелепым лицемерием и надменностью на нее смотрел Нуар. Не милый Адриан; не убийца из новостных газет, о котором знают лишь ничего; а именно Нуар, что был всегда готов подпортить ее настроение, но разделить тихое одиночество в будний день.       — Вас что-то смущает?.. — томно спросил парень, сжимая хрупкие плечи Маринетт. — …Моя Леди.       Он все крепче сжимал ее плечи руками, одетыми в черные кожаные перчатки. Насильно давил ключицы, будто хотел ощутить чужую боль, услышать этот беспомощный визг и еще раз убедиться в том, что кому-то тоже плохо и он не один такой на этом проклятом свете. Глаза Маринетт были стеклянными, и по светлым, болезненно бледным щекам скатилось несколько скупых и черных от туши слез.       На лице остались некрасивые серые разводы, а Адриан садистски улыбался и вел себя так, будто все хорошо, а завтра будет еще лучше. Адриан наслаждался этим днем, как самым последним, ценил этот вечер, но, как всегда, скрывался под масками презрения и загадочности.       Она рвано дышала. Глазные белки покраснели от раздражения, а музыка в когда-то трепещущем сердце закончилась. Мир внутри окончательно разрушился, и теперь ей открылся настоящий вид на этот мир, который был теперь рассмотрен в другом, более неприятном ключе. Все изменилось за этот месяц, а этот день, похоже, перевернул ее жизнь. И, вроде бы, кажется, даже завтра не станет еще хуже, но, может, так только кажется?       — У вас даже нет мозгов, чтобы мне ответить! — с иронией озвучил Адриан. — Как мне вас жаль! Думаю, куриные вам бы подошли как раз!       — Перестань, — Маринетт сжала кулаки.       — Не хочу, — Агрест сказал это со смешком. — Я устал быть нормальным. Мне надоело, Леди.       Агрест тихо и прерывисто смеялся, с одной стороны, весело и задорно, но с другой — слишком несчастно и ненормально для семнадцатилетнего подростка. Маринетт не могла остановить слезы, что медленно стекали по щекам и высыхали так же быстро, как и скатывались.       Она осознала эту тайну, над которой могла думать все ночи напролет; поняла, в кого на самом деле влюбилась; узнала, кем является парень, что только в этом году перевелся с домашнего обучения на обычное. И да, ей стало по-настоящему больно от узнанной правды и достаточно плохо, чтобы просто разреветься сейчас на пустом месте.       Она не хотела показывать свою слабость Нуару, тем более тогда, когда это было крайне неуместно. Став холодной к социуму, Маринетт надеялась оградить себя от людей и стать безэмоциональной, правда, сейчас это теряло всякий смысл, как и улетучившиеся надежды вместе с гнилой ложью.       Карты раскрылись, и теперь Маринетт все узнала, но до сих пор не верила. Подсознательно она всегда знала об этом и давно догадывалась, а влюбленность не давала мыслить здраво и сводила с правильного пути, что все равно не привело их ни к чему.       — Что? Разочаровалась во мне? — Агрест перешел на более издевательский тон и с хитрой усмешкой продолжил. — Что? Больше не любишь такого красивенького и миленького меня? Не нравлюсь, да?       — Замолчи… — грубо ответила Дюпэн-Чэн.       — А что? Разве я не прав?! — Адриан стиснул зубы и яростно смотрел в спину Маринетт. — Ну конечно! У меня же такой богатый папаша, у меня же такое смазливое лицо, я же живу прямо в масле и я же такой добрый! Куда лучше?       Он рывком развернул к себе Дюпэн-Чэн, которая перед этим смотрела лишь куда-то на вечерний пейзаж Парижа и слушала голос позади себя. Маринетт была в немом шоке, но с колкостью оглядывала Адриана, облаченного в свой естественный образ. Черный спортивный костюм с большущим капюшоном, маска и перчатки на руках. И теперь его не спутаешь ни с кем. Язвительный, грубый, ненормальный и отличающийся изрядной противностью Адриан.       Полная противоположность своего лживого образа и представлений Маринетт. Она, дрожа, сканировала его глазами, будто это их самая первая встреча, и перед этим они никогда не видели друг друга. Маринетт смотрела так, будто видит что-то за гранью, фантастическое и невероятное.       Однако вся изумленная реакция скрывалась за неким колючим недовольством и недоверием. Ее сковывал страх, но это не остановило ее резко скинуть с Адриана капюшон и посмотреть в его изумрудные глаза, в которых не осталось ничего кроме пустоты, усталости и вечного бессилия за свои безрадостные поступки.       — Ты убил семнадцать человек, ты чуть не грохнул меня, угрожал мне и домогался до меня! — ее выражение лица стало намного злее. — Я терпеть тебя не могу, Адриан Агрест, так что можешь не сомневаться: тебя все ненавидят! И я тоже!       — Да неужели? — с иронией и язвой спросил Агрест. — Тогда почему же вы меня до сих пор не сдали в полицию? Почему не растрепали все моему поехавшему по работе папаше? Ох, Габриэль бы тебе столько денег отвалил за меня! Ты просто такой суммы не видела у себя в твоей никчемной пекарне!       Они яростно переглядывались, чувствовали обоюдную ненависть друг к другу и не могли терпеть оставаться вдвоем, вновь ссориться и терять попусту время. Маринетт решила не продолжать этот крайне бессмысленный разговор и уже жалела о том, что пришла сюда. Она хотела еще раз убедиться, узнать настоящую правду и больше не сомневаться. К сожалению, все лишь подтвердилось, и она вновь напоролась на одни и те же грабли.       Сейчас уже не было смысла оставаться здесь и терпеть запах перегара, валяющийся мусор, а тем более Агреста, что с каждой секундой все больше и больше выводил из себя Дюпэн-Чэн. Маринетт просто резко начала обходить парня стороной, гордо вскинув голову вверх, но уже через секунду ее маршрут был приостановлен по вине Адриана, что находился на пике бушующих эмоций и злобы. Она не могла переносить общения с ним и вообще не понимала, как можно жить с таким ужасным характером в обществе, ежеминутно меняя маски и становясь кем-то другим.       — Куда это ты собралась? — Агрест резко оскалился, сжимая крепко-накрепко женское запястье.       — Подальше от тебя! — Маринетт попыталась отдернуть руку, но попытка оказалась жалкой и безуспешной.       Маринетт остановилась посреди комнаты, посреди этих жалких исписанных и смятых бумажек, посреди беспорядка и неприятного зловония. В ее голубых глазах застыли слезы, волосы опять, как назло, растрепались, а Агрест будто издевался и не хотел выпускать одноклассницу, до сих пор удерживая в мертвенной хватке. Он будто сжимал в руке свою последнюю надежду, отчаянно и рьяно бегал глазами по помещению, смотрясь в такие моменты жалким и ничтожным мальчиком из далекого детства, потерявшего свой рассудок.       Его психика была с совсем тихим хрустом сломлена, как у ветки одного из многочисленных деревьев, но этот хруст никто не услышал, и после него осталось большое количество незаживающих трещин. Его накрывало от гнева, и в таких состояниях силы Агреста будто возрастали, а быстрота и неутомимость начинала зашкаливать, как при принятии энергетических напитков или бодрящего кофе. Маринетт пугало это молчание, тем более этот холод, веявший из открытого окошка.       — Попробуй только дернись, и я пырну тебя ножом! — Агрест приставил острие лезвия к ее шее, прижимая Дюпэн-Чэн спиной к себе.       — Адриан, хватит, — серьезно сказала Маринетт.       — А то что? — Агрест хитро прищурился. — Начнешь кричать? Будешь звать на помощь? — парень насмешливо взглянул на девушку. — Всем плевать на тебя. Всем без разницы, кого сегодня убьют. Им выгодно писать кучу тупых статей и откармливать свои задницы!       — Адриан, прекрати, — Маринетт с дрожью в голосе и страхом смотрела на серые стены комнаты.       — А ты думаешь, что я не прав? Думаешь, я хуже всех на свете? — он аккуратно и щекотливо прошелся лезвием по шее, слабо касаясь бледной кожи. — Они готовы душу продать ради этих чертовых денег! И нет, они не станут тебе помогать, они будут спасать свои шкуры. А ты умрешь, и этого никто не заметит…       — Отпусти меня! Мне больно! — вскрикнула Маринетт.       — А мне как-то пофиг! Я могу делать, что хочу и когда захочу! И ты мне не указ! — Адриан маниакально улыбнулся. — Тебя все равно никто не услышит…       — Это не смешно! Еще одна такая твоя выходка, и я позову сюда твою секретаршу или отца! — Маринетт начала со всей силой вырываться.       Адриан находился вне себя от ярости, но одновременно с этим его до ужаса смешила эта ситуация. Маринетт хотелось бежать, далеко и быстро, туда, где ее никто и никогда не найдет. Мечтала забиться в истерике, разбить кухонную посуду об кафель, как однажды свое раздолбанное сердце, уйти куда-то далеко в себя, словно в тихий заброшенный дом, и больше никого не видеть рядом с собой.       Не ходить в школу, не гулять по шумным улицам Парижа и просто оставаться счастливым, забываясь в душевной эйфории и радостных чувствах. Наслаждаться жизнью, а не, как сейчас, пускаться в скупые слезы, которых Адриан будто бы вовсе не замечал на щеках одноклассницы. Из глаз Адриана могла пойти только кровь, но не соленая жидкость.       Она старалась высвободиться, словно из тяжелых цепей или из клетки, угнетающей своей сгнивающей решеткой. Нуар издевательски ухмыльнулся, прячась за маской веселья и скрывая свою ничтожность от чужих глаз. Он убрал серебристое лезвие, насильно толкнул Маринетт на кровать, что обессиленно грохнулась на край постели.       Маринетт не двигалась, а, подобно бездыханному телу, лежала на кровати, а, точнее, просто валялась. Лицо Агреста стало серьезным. Больше не слышались идиотские шутки, а одно безразличие, ощущаемое только в порывах холодного ветра, обдувающего ноги Маринетт. Он стал чуть более злее, чем обычно, так и хотел убить своим пристальным взглядом Маринетт и прикончить добрую половину Парижа.       Несколько секунд он неподвижно стоял на месте, но начал делать маленькие шажки и растягивать этот прекрасный для него момент. В колледже они были всего лишь одноклассниками, которые изредка неохотно здоровались друг с другом, но ночью перевоплощались во врагов, готовых в любую минуту всадить нож в спину. Эта серьезность снова начала пропадать, растворяясь во мрачной атмосфере комнаты.       Уголки тонких губ начали заметно приподниматься, образовывая мерзкую улыбочку; глаза широко раскрылись, и, если бы в комнате горел свет, можно было бы без труда увидеть их покрасневшие от недосыпа белки. Адриан без особого шума оказался на своей измятой постели, нависая над Дюпэн-Чэн.       — Тебя никто не спасет, Моя Леди… — с ухмылкой прошипел Адриан. — Ты не представляешь, как трудно каждый день смотреть на твои эти короткие юбки, — раздражительно фыркнул Агрест. — Меня это просто бесит!       — Да пошел ты… — Маринетт оскалилась.       Дюпэн-Чэн дала яростную пощечину, что вывело Адриана из себя и подогрело желание сделать что-то очень плохое. Она не могла оторвать от него злобный взгляд, не могла перестать ненавидеть это отродье конченого психа и не могла мысленно прикончить его, оставаясь жалкой одинокой девчонкой. Адриан же никогда мысленно никого не убивал, а делал это в основном вживую и был нелюбим всем Парижем, в реальности являясь обычным отшельником и изгнанным из общества подростком.       Руки Агреста резко, почти что незаметно перенеслись на талию девушки, где до сих пор осталось несколько фиолетовых синяков. И им было абсолютно все равно, что это неправильно. Плевать на то, что в любой момент может зайти Натали или, в худшем случае, Габриэль.       Парень легко подался вперед, чувствуя на своей истерзанной коже женские и теплые руки Маринетт, настойчиво притягивающей к себе опьяненного мыслями Адриана. Это было болезненно — уже сейчас осознавать, что все это похоже на чей-то долгий кошмарный сон или больные фантазии, растворяющиеся в нескончаемом бреде безысходности и их совместного идиотизма.       Размыкая ее засохшие, стертые в кровь губы, Агрест был более спокоен и не настолько затмнен своим гневом. Прикасаясь холодными пальцами к оголенной коже Маринетт, он разрывал на части своей мерзлотой ее светлую душу. Дико целуя до посинения ее потрескавшиеся губы, он был немножко счастлив, на несколько минут в этой пустой и никому не нужной ночи. Пока его отец мирно разгребал документы и думал, что его сын сейчас спокойно посапывает в своей кровати или доделывает кучу не сделанных домашних работ, Агрест обменивался остатками тепла с Дюпэн-Чэн и расслаблялся в этой кричащей тишине.       Она зарывалась пальцами в его золотистые волосы, что были растрепаны и некрасиво торчали в разные стороны, старалась ни о чем не думать и оставить все на завтра. Ведь сегодня, возможно, хорошо, а завтра будет еще хуже, чем сегодня. Она была обычной неформалкой, он же оставался так никем и не понятым психопатом, но, тем не менее, это не мешало им сидеть в комнате с приглушенным светом из окна и заниматься недетскими утехами.       — Сними с себя эту дурацкую маску, — недовольно отозвалась Маринетт, отпихивая за подбородок от себя парня.       — Заткнись! — грубо прохрипел Адриан.       Он разорвал готическое платье, прямо по заднему шву со звуком рвущейся ткани. Черная толстовка, сто, а может, и сотни раз отмытая от кровавых пятен, полетела безжалостно куда-то к закрытой двери, падая на темный паркет. Маринетт уже почему-то не стеснялась смотреть на него без кофты, ее это больше не смущало, а, наверное, смешило.       Ей, как и ему, было параллельно, что сегодня произойдет, главным оставалось, по-прежнему, ничего, и в этом не было никакого смысла. Он целовал ее мертвенно белую кожу, оставляя на ней красноватые покусанные засосы, и выводил на спине острием еле заметные царапины, в которых лишь совсем иногда появлялись проблески алой крови, скатывающейся маленькими каплями по ее спине. Маринетт чувствовала боль, но Адриану это было только в радость — растворять внутри людей одно горе.       Платье оказалось возле кровати, и на женском теле осталось одно нижнее белье красного цвета, казавшееся в темноте грязно-коричневым. Даже сейчас мир был какого-то грязного оттенка, а не того сочного, который был когда-то давно в далеком детстве, где солнце приветливо светило и щедро обогревало яркими лучами. В ночи все ощущалось по-другому, не так, как в тусклый серый день.       Маринетт тяжело вдыхала осенний прохладный воздух с улицы, крепко обнимала за плечи Адриана и лишь закрывала глаза, чтобы не видеть всего происходящего. Агрест спускался ниже, прижимал к кровати женские запястья и не жалел ни о чем. Эта ночь была прекрасной для обоих, и в единственный раз здесь становилось немного теплее, а не так холодно и мерзко, словно возле мусорного бака на ночной улице. Даже сейчас здесь оставался приятный запах от духов Дюпэн-Чэн, что смотрела сквозь потолок, по которому бегали тени. Адриан перетянул к себе на колени Маринетт, что все сильнее прижималась к Агресту и ощущала яростные поцелуи на шее.       По женской спине стекала густая кровь, а он только мог так же злобно ухмыляться и садистски наслаждаться ее стонами боли. Он делал ей плохо, а между тем и хорошо. Среднее двоякое чувство внутри разрывало обоих, и возбуждение все сильнее захлестывало с головой, затмевая их разумы. Застежка от потрепанного бюстгальтера быстро и беззвучно расстегнулась, и эта такая ненужная уже сегодня вещь просто упала рядом, свалившись со скрипящей кровати куда-то на пол.       Эта ночь была лучшей из всех, что они провели у себя одиноко в комнате в депрессии, заливаемой в вены обычным алкоголем. Однако они и сейчас были будто пьяны, не замечая и не отслеживая время, что они просто проводили вместе. Они оба потеряли свое счастье, оба встали не на самый лучший путь в жизни и довольствовались именно своим выбором, находя родственных душ даже в немом страхе. Агрест слабо сжимал небольшую грудь, целовал затвердевшие соски и слушал, как Маринетт неспокойно дышала, вновь откидываясь на измятые простыни кровати. Он снимал с нее последнюю одежду, а она стягивала штаны от спортивного костюма, ведь так и было запланировано изначально по сценарию — никто не останется в одежде.       — Что мы делаем? — в пустоту спросила Маринетт.       — Какая разница? — вопросом на вопрос ответил Адриан. — Неужели это так важно?       Прикрываясь теплым белым одеялом, когда стало совсем тихо и настолько плохо от холода, Маринетт ощутила внутри себя сильный толчок и вскрикнула. Будто внутри что-то разорвалось, перевернулись все органы, и это было не самое приятное, что могло случиться. Из голубых глаз, что во тьме казались тусклого невзрачного цвета, текли крупные слезы и раздражали кожу, отчего макияж становился все хуже.       Ей было ужасно больно, хотелось громко кричать и избавиться от этих наиужаснейших ощущений. Боль пронзала все тело, но вскоре стало просто неприятно и ноющая болезненность проявлялась лишь совсем иногда, не так сильно. Это было что-то похуже, чем увидеть грешное убийство или ощутить, как острое лезвие ножа оставляет кровоточащие порезы, что обычно остаются на искалеченных тощих руках суицидников.       Агрест вжимал в кровать хрупкие плечи Маринетт, которые, казалось, переломятся, как тонкие соломинки и цветочные стебли. От каждого нового толчка Маринетт все сильнее зажмуривалась, а кровать скрипела и долбилась деревянным ободом об холодную серую стену.       — Мне больно! — тихо вскрикнула Маринетт. — Прошу, перестань!       — Терпи, — осипшим голосом отозвался Агрест. — Или в следующий раз будет так же больно.       Щеки были красного оттенка, но размазанный макияж и обесцвеченные блеклые цвета не показывали этого. С прикроватного комода упала прежде лежащая рамка с фотографией матери, и по стеклу пошли глубокие трещины, как однажды в сгнившей душе Агреста. Комната ходила буквально ходуном, с кровати падали снятые недавно вещи, слышались женские стоны и какой-то совсем тихий хриплый смех. Сквозняк, дующий из окна, раздувал смятые листки бумаги, что без аккуратности летели на пол со стола.       Адриан ехидно улыбался и поделать с собой ничего не мог, все сильнее двигаясь внутри Дюпэн-Чэн. Но они же всего лишь одноклассники, что иногда видятся на уроках и особо, вроде бы, и не бросаются в глаза. Он всего-навсего обычный психопат, а она всего лишь девочка в черном платьице. И не более. Они вместе просто холод и тьма, когда-то порожденные светом.       Они враги, но странные немного, совсем немного. Маринетт извивалась в разные стороны, рыдала, но ее не выпускали. Ее и вправду никто не слышал, прямо как и обещал Адриан, который, как никто другой, знал об этом.       Это было редкой правдой, услышанной сегодня от Агреста. Казалось, все мысли ненужным мусором были выкинуты в мусорный бак. Красные моря, называемые всеми кровью, растекались под кожей и вовсю бушевали подобно волнам бушующего океана. В комнате было слишком жарко, слишком грязно и слишком развратно. В воздухе даже витал этот противный запах похоти и гнусных фантазий Агреста, что не впервой пропитывали четыре несчастных стены комнаты этой неадекватностью.       Маринетт что-то сорвано кричала, но ее никто не слышал или просто не хотел слышать. А ведь он знал, что причинял ей дикую боль и адские ощущения, но его практически ничего особо не останавливало. Этим мучениям не мог прийти долгожданный конец, но вскоре Дюпэн-Чэн измученно откинулась на кровати, почувствовав, как внутри разливается теплая жидкость. Кровать перестала жутко скрипеть, безумная буря эйфории улетучилась и наконец пришло то самое спокойствие. Агрест обессиленно грохнулся рядом, устало прикрывая на несколько секунд глаза и чувствуя удовлетворение своих потребностей. Он ощущал себя намного лучше, чем Маринетт, которая бездумно пялилась стеклянными глазами в потолок и не могла отвести от него взгляда. Его внимание привлекли звуки в коридоре, что становились немного громче и заставили Адриана от чего-то напрячься, но лишь не Дюпэн-Чэн.       — Вы в порядке, Миледи? — язвительно поинтересовался Агрест, быстро напяливший на себя штаны.       — Как видишь, — без интереса ответила Дюпэн-Чэн.       И после этих слов началась подвижная спешка. Они не стали разлеживаться на мятой кровати, потому что в коридоре послышались приближающиеся шаги и ненавязчивый стук каблуков. Маринетт начала быстро надевать свое нижнее белье, что валялось возле кровати; Адриан поднимал всевозможные вещи, кидая их прямо в лицо Дюпэн-Чэн. Ее черное платье было изорванным, но шаги были все ближе и ближе, а в голову не пришло ничего вразумительнее, чем накинуть на себя толстовку Агреста.       Адриан медленными шажками подошел к двери и слабо приоткрыл ее, лицезрея, как секретарша всего лишь прошла мимо вместе с тьмой документов. Парень повернулся обратно к Дюпэн-Чэн, которая уже была готова отправиться домой в одной обвисающей мужской кофте, доходящей ей до середины бедра.       Вся ее шея была увенчана красноватыми пятнами и засосами, губы синеватыми, а на спине множество окровавленных царапин, в точности таких же, как и у Агреста. Адриан тяжко вздохнул, перестал улыбаться как последний психопат и прекратил эту бессмысленную игру в гляделки.       — Завтра в колледже пройдет этот идиотский бал, — Агрест сделал паузу. — Если ты не притащишься туда, завтра кто-нибудь умрет. Я обещаю.       — Только попробуй, — сквозь зубы процедила Маринетт.       — Только попробую! — саркастично протянул парень.       Она остановилась возле кровати, около стены, к которой ее в эту же секунду прижал Агрест. Дюпэн-Чэн хотела раскрыть рот, возразить и вскричать, но она этого не сделала, ведь двери в комнату с предательским скрипом открылись и впустили туда обомлевшую секретаршу. Ее глаза полезли на лоб, а легкие будто сжались и не могли впустить в себя хотя бы небольшую порцию такого нужного человеку кислорода. Взгляд женщины стал таким, будто она по собственной глупости случайно пролила на важные бумаги быстрорастворимый кофе или чай, оставляющий на белоснежных листьях коричневые мокрые пятна.       Натали была готова к любым сюрпризам Адриана, но не таким шокирующим. Хотя, от него это было в какой-то степени ожидаемо. Адриан же нисколько не растерял спокойствие, а обрел лишь более сильную ненависть на ассистентку, рассматривая ту как своего злейшего недруга в этой одинокой пустоши.       Маринетт со всей силы оттолкнула от себя парня, что рефлекторно поднял руки вверх. На ней осталась та самая кофта черного цвета, а на нем одни спортивные обшарпанные штаны, на коих раз двести побывали пятна от дурманящего алкоголя и людской крови. Она выбежала, чуть не снесла с ног секретаршу и сбежала, оставив Адриана одного вместе с ассистенткой и черным платьем, небрежно валяющимся, как половая тряпка на паркете.       Сегодня выдался не самый плохой день, но…       …Ведь завтра будет хуже, чем сегодня, и это уже не исправить. Никогда. Ведь завтра все изменится…       Навсегда.